Роман с удивлением взглянул на говорившую: это была невысокая стройная девушка с длинными каштановыми волосами, одетая в светлое платье. Лицо, хотя и повёрнутое в профиль, казалось спокойным, открытым. Роман молчал. Его одиночество, интимное созерцание, процесс постижения самой сути картины и работу воображения неожиданно, бестактно прервали; холодно и безразлично, с тем чтобы девушка оставила его, он произнёс:
— Есть и более жуткие. Эта вполне реалистична.
Но девушка всё так же мягко и спокойно ответила, улыбаясь:
— В том-то и ужас, что она реалистична.
Роман вновь взглянул на неё. Она продолжала смотреть на картину, не поворачиваясь в сторону Романа, и как будто собиралась простоять так весь день. Она гипнотизировала взглядом лицо безутешной женщины и молчала.
Роман почувствовал себя странно. Он не знал, что сказать в ответ на такую реплику, поскольку девушка была исчерпывающе права; на картину ему больше смотреть не хотелось; а просто уйти, не произнеся ни слова, было бы слишком странно. Но тут девушка отвела неподвижный взгляд от картины, повернулась к Роману и сказала с теплотой и всё с той же улыбкой:
— Наверное, это странно, что я вот так просто заговорила с вами. Извините, со мной такое случается, если прихожу в галереи одна: живопись вызывает во мне слишком много эмоций, и мне хочется, чтобы кто-то их разделил. Надеюсь, я не помешала вам. Я Лера, — добавила девушка, и в её красивых карих глазах вспыхнули искорки.
Роман по-прежнему стоял, будто застигнутый врасплох посреди преступления или будто человек, чью тайну внезапно узнали и предали огласке; он молчал, смотрел на странную незнакомку и словно пытался вспомнить, как требуется действовать в таких ситуациях. Наконец он произнёс, чувствуя, что выбора у него нет:
— Роман.
— Очень приятно, — моментально откликнулась девушка. — Ничего, что я вот так нарушила интимный — я знаю, что он именно такой — процесс созерцания картины? — вновь переспросила она.
Роман всё так же машинально ответил, что ничего. Он был сбит с толку и не понимал, почему. Он знал, что спустя секунду, как к нему обратились, он непременно должен был почувствовать досаду и раздражение, и ждал этого, как самой естественной своей реакции на бесцеремонное вторжение, — но ничего не произошло. Девушка не только не раздражала его — она тут же стала восприниматься им как нечто привычное, а вовсе не как неприятный сюрприз. Симпатии к ней или радости, что она заговорила с ним, Роман и близко не чувствовал. Но он не испытывал и неприязни к ней или скованности в её присутствии — и это было странно, непостижимо и невозможно.
Глава 16
Девушка, заговорившая с Романом, была той самой подругой Лизы, Лерой Лазаревской. В тот день, проснувшись позже обычного из-за разговора, состоявшегося накануне с Лизой, Лера пришла на выставку с целью впоследствии написать заметку о ней. Всегда окружённая людьми — друзьями, ребятами из театра, фотографами, — Лера не имела тайной цели с кем-либо познакомиться, и все мероприятия, которые посещала, она посещала не для этого; как раз потому, что стремления Леры и её взгляд на мир не ограничивались необходимостью непременно кого-то найти, она никогда и не стеснялась первой начинать разговор. Потому и в тот день, чувствуя, что эмоции переполняют её, и испытывая потребность хотя бы с кем-нибудь поделиться ими, она, заметив вдруг одинокого молодого человека и понаблюдав за ним пару минут, недолго думая подошла к нему, когда он застыл напротив «Неутешного горя», и произнесла ту фразу. Ни капли наигранности, фальши или кокетства не чувствовалось в ней; Лере искренне хотелось сказать именно это и — почему-то — именно этому незнакомому человеку.
Не будучи, однако, наивной, она сразу же почувствовала, как мрачно настроен он, как не рад, что нарушили его одиночество; но это не смутило её, а лишь слегка расстроило, и она решила мягко извиниться за столь внезапное вторжение в личное пространство — и вновь сказала лишь то, что было у неё на душе.
Эти-то теплота и искренность, не вызвавшие в Романе раздражения в силу того, что просто не могли его вызвать, совершенно сбивали с толку. При общении с людьми так или иначе Роман чувствовал неудовольствие; оно могло быть сильнее или слабее, но всегда неизменно присутствовало, и по-настоящему хорошо Роману было лишь в одиночестве, либо тогда, когда он говорил о философии, об искусстве, — что, по сути, мало чем отличалось от пребывания в одиночестве: окружающие люди тогда исчезали для Романа, и он полностью погружался в свои рассуждения. Теперь же, когда эта девушка заговорила с ним, ни тени досады не заметил он в своей душе. Что же это значит, и что ему следует сделать? Они по-прежнему стояли напротив картины, и она уже отпечаталась у каждого из них на сетчатке; на это опустошённое, страдальческое лицо невозможно уже было смотреть, но они всё ещё стояли, как будто оба не знали, что предпринять, точно кто-то завязал им глаза и выключил свет. Даже Лера чувствовала себя странно, и ей самой вдруг — впервые в жизни — показалось, что она совершила глупость, подойдя к этому человеку. Но одновременно с тем ей никак не хотелось уйти, вежливо попрощавшись. Мимолётное смущение, вызванное как будто той неприязнью к людям — некоей мрачной силой, которая исходила от Романа и распространялась на всех, кто говорил с ним, в душе у Леры быстро вновь осветилось её собственным спокойствием и добротой, и она сказала, отведя словно загипнотизированный взгляд от картины: