Кто-то трогал его за плечо. Холмиков вздрогнул и открыл глаза, не понимая в первые секунды, где он находится. Тускло освещённая платформа и редкие огоньки позади неё виднелись за окном. Одна навязчивая, странная мысль крутилась в голове, не давая покоя. Холмиков очнулся от дорожных видений с этой мыслью, рождённой ими, но не мог ещё осознать в полной мере пришедшую ему идею; «Написать рецензию, — будто бы повторял голос в глубине души, — написать рецензию на её книгу…» И только лишь Холмиков вдумался в значение этих слов, только лишь он стал понимать и чувствовать их, как что-то светлое стало заполнять его душу, и стали исчезать куда-то тяжёлые чёрные тени. «Написать рецензию на её книгу, но только настоящую; то есть, написать там честно: о достоинствах и недостатках…» Холмиков сознавал, что находится ещё как бы в полусне. Реальность воспринималась им искажённо, будто под действием какого-то препарата; но в новой своей идее он был уверен. Ему нестерпимо хотелось только скорее оказаться дома, в мягкой постели, и, пошевелившись, он лишь сильнее почувствовал, как прошедший день придавливал его всей своей тяжестью; «День начинается, растёт и увеличивается, и чем он больше — тем тяжелее; вот откуда берётся усталость…» Эту мысль додумать он не успел, услышав над самым ухом:
— Конечная, дорогой, Комариная, приехали, — голос посмеивался, сообщая это. Таким становится обыкновенно голос у женщин, когда они достигают определённого возраста; повернув голову, Холмиков увидел: вагон уже пуст, совершенно пуст, и только он и разбудившая его женщина оставались внутри.
— Книжку-то поди и не заметил, что уронил, ну да я подняла, вот, держи, — сказала женщина, протягивая Холмикову книгу. Он поспешно взял её, даже как-то схватил испуганно, и при этом вновь промелькнул перед ним обрывок видения и появилось странное светлое чувство. Холмиков поблагодарил машинально женщину, не разглядев её даже и ничего о ней не подумав, и, поднявшись, направился к выходу,
Станция уже опустела. Снег по-прежнему сыпался тяжёлыми хлопьями, а ветер с приближением ночи становился совсем уже ледяным. У турникета, появившегося на станции Комариная лишь полгода назад, Холмиков остановился и никак не мог отыскать билет. Он помнил точно, что положил его в правый карман пальто, но теперь его не было там, и не было вообще нигде.
— Что, пропустить-то тебя? — услышал он позади себя вновь тот самый посмеивающийся голос. Холмиков обернулся, и отчего-то ему стало не по себе. Теперь он заметил, какой была эта женщина, разглядел её; она походила на цыганку, невысокая, полная, с лицом, покрытым сеткой морщин, с чёрными, неаккуратными густыми бровями, в тёмной куртке, из-под которой виднелась длинная юбка, и с большой клетчатой сумкой, туго набитой чем-то.
— Не стоит, спасибо, — стал было отказываться Холмиков, но лампочка на турникете уже загорелась зелёным, а женщина заулыбалась, показывая рукой, что пропускает его.