И, словно повинуясь таинственному приказу, мысленной команде, Холмиков прошёл через турникет, вновь поблагодарив женщину.
Из дверей вестибюля они вышли вместе, поравнявшись у самой лестницы в подземный переход. Вокруг не было ни души. Тёмное пятно леса вдалеке сливалось с чернотой неба. На другой стороне, за железной дорогой редкими огоньками светились Воробьи, и Холмиков видел уже, как садится в такси, за сто тридцать рублей везущее его к самому дому.
— В университете преподаёшь? — услышал он вдруг тот же самый голос, и чёрные глаза блеснули весёлой хитринкой, встретив его удивленный взгляд.
— Что, простите?.. — переспросил Холмиков, чувствуя, как иррациональный страх крадётся маленькими шажками по его коже, пробираясь за воротник.
— В университете работаешь, это вижу, сразу вижу, — повторила женщина и цокнула языком, показывая, насколько уверена она в собственных словах. — А ты дай-ка мне руку, я ещё кой-чего увижу, — продолжала она, как бы прося Холмикова, чтобы он сделал ей одолжение, однако притом прося настойчиво, и глаза её вновь сверкнули, словно говоря, что лучше ему не отказываться.
— Извините, не нужно, не нужно… — заговорил Холмиков, одновременно обходя цыганку стороной и пытаясь спуститься в переход; он готов уже был побежать, чувствуя, что гнаться она не станет, и видя в этом единственное свое спасение.
— Куда же ты, и без книги-то? — удивлённо спросила женщина, и Холмиков с ужасом заметил, что книга, которую он только что сжимал в руках, была почему-то вновь у цыганки.
— Но… Как? — только и смог выговорить Холмиков, дрожа уже всем телом и думая даже, что ему всё ещё снится сон.
Цыганка заулыбалась улыбкой, которая появляется у людей-профессионалов в какой-либо области, когда у них просят объяснения тому чуду, которое они, по мнению окружающих, сотворили.
— Ты ручку-то дай, всяко хуже не будет. Я тебе скажу кое-что.
Холмиков хотел было бросить проклятую книгу и действительно побежать, но вместо этого он застыл на месте, не в силах пошевелить даже пальцем. Холод пробрал его до костей, и ему вдруг стало казаться, что это могильный холод — не обыкновенный, декабрьский, зимний, а именно что могильный. Это словосочетание всплыло в его сознании и стало навязчиво повторяться. В том случае, если бы Холмиков вдруг и захотел дать жуткой женщине руку, едва ли он смог бы осуществить это.
— Ну, пусть его, так я и сама могу… Вот так, — стала приговаривать женщина, и Холмиков почувствовал, как дотронулась она до его ледяной кожи. Руки её были сильными, грубыми, почти мужскими, и совершенно некстати он заметил вдруг разительный контраст между его собственными пальцами — тонкими, длинными, холёными, такими, с которых следует неторопливо стягивать бархатную перчатку, и её — короткими и приплюснутыми, похожими на маленькие грязные картофелины. Она крепко и уверенно взяла его правую руку и перевернула ладонью вверх, а затем накрыла её второй рукой. Холмиков, застыв, в оцепенении смотрел на цыганку, не отводя взгляда и не полностью осознавая происходящее. Она закрыла глаза, и они быстро задвигались под тяжёлыми тёмными веками. Её рука всё крепче сжимала его запястье, причиняя ему уже некоторую боль, а вторая рука грубо щупала его ладонь. Так продолжалось некоторое время. Холмиков не мог понять, сколько именно — в тот момент ему показалось, что всё куда-то исчезло, будто бы что-то нарушилось в самом мироустройстве; это было едва уловимое, но ясное ощущение, едва поддающееся описанию; ему чудилось, будто ход времени также нарушился, что время растянулось или, наоборот, сжалось; когда цыганка дотронулась до его руки, он уже готов был поклясться, что они стоят так целую вечность, и в тот же момент сознавал, что прошла секунда. Он будто физически стал ощущать волны энергии, идущие от неё и через руки проходящие к нему и сквозь него. В какую-то секунду он заметил, что исчез вдруг и страх перед этой женщиной; её глаза по-прежнему двигались под опущенными веками, а руки сжимали его руку, и могильный холод всё ещё пробирал его, и однако страха не было. Холмикову стало даже казаться, что решение не давать ей руки было бы непростительно глупым… Но вдруг женщина открыла глаза, и они засверкали чёрным ещё сильнее, чем прежде, засверкали, как далёкие космические пространства, как сгустки тьмы. Она отпустила его руку, бросила её, так же резко, как и схватила за секунду — за вечность? — до этого. Холмикову показалось, что она изменилась в лице, что в нём появилась какая-то ожесточённость, злость и вместе с тем как будто решимость.