Лера внимательно посмотрела на Романа, как будто пыталась услышать то, что осталось невысказанным, то, что пряталось между произнесённых им красивых и правильных слов.
— Хм, — хмыкнул Михаил Андреевич, и его взгляд выразил недоверие, но одновременно и желание прислушаться к тому, что говорил Роман, и надежду, что его слова окажутся правдой. — Хм, хорошо бы, если бы вы были правы! Если и впрямь обратить это всё на благо обществу — но ведь это должно делать само общество! И если вам, молодой человек, как представителю нового поколения, кажется, что всё именно так, как вы говорите, то тогда, пожалуй, не всё потеряно! — он помолчал, а затем сказал: — Но подождите, что это вы сейчас имели в виду, когда сказали, что «не говорите о себе»?
— Да, — вмешалась Лера, подхватывая вопрос отца, — да, что это такое вы имели в виду? Сами же сказали, «человеку нужен человек».
— Это и имел. Мне чувства не нужны, — честно ответил Роман, всегда считавший, что ни один разговор и ни один собеседник не стоит того, чтобы врать о себе. — Но я не отрицаю возможность их появления — хотя, знаете, не хотелось бы. Но я, всё же, не показатель: большинство моих знакомых подтверждение тому, что я не обманываю вас. Они знакомятся, общаются, — то есть, у них имеется такая потребность, — и говорят даже, что влюбляются, — но знаете, вот тут я им не верю.
— Не верите, отчего же? — переспросила Лера, как будто её и вправду удивили слова Романа.
— Оттого, — сказал он, избегая смотреть ей в глаза, — что их любовь, которая, конечно же, однажды и навеки, рассыпается через пару месяцев, потому что я вижу это сплошь и рядом — они всё это делают от скуки, от пустоты. И тут вы, Михаил Андреевич, правы — но только это, пожалуй, не проблема лишь нашего поколения, это имело место быть всегда.
— Что же, вы, получается, сами себе противоречите, — заметил Михаил Андреевич, — сперва говорите, что ваше поколение чувствовать не разучилось, а потом сами же утверждаете обратное.
— Но, понимаете, — начал было Роман, — понимаете, всё не так однозначно. Люди все разные, и я говорю в целом о поколении: чувствовать никто не разучился, но много в нас и скуки, пустоты, и глупости…
Но тут Лера перебила его и прервала затянувшийся диалог, который успел уже утомить её, потому что она, несмотря на желание узнать, таится ли что-то за внешним равнодушием Романа, хотела узнать это сама, оставшись наедине с ним, а не быть словно шпионкой при их разговоре с отцом:
— Папа, пойдём, переоденемся, а потом ещё поговорим, если захочешь. Роман, вы ведь подождёте нас? Мы буквально десять минут и вернёмся. Папа на машине, он довезёт нас…
— Лера, ну что ты оборвала его на полуслове! Не дала человеку сказать, а я, между прочим, хотел послушать его — не каждый день мне встречаются такие люди! — как будто с укором, но всё так же добродушно сказал отец дочери. — Ну, хорошо, идём. Роман, вы подождёте нас?
— Да, конечно…. Я буду здесь, — ответил Роман ещё прежде, чем успел подумать, и тут же вновь разозлился на себя: ну зачем он не придумал что-нибудь, не сказал, что ему срочно нужно уходить? Они, услышав ответ, оставили его, улыбаясь, — и в их улыбках было что-то необъяснимо одинаковое. И даже более светлые глаза Михаила Андреевича, казалось, слабо отражали те же искорки, что светились всегда в тёмных глазах Леры. Но какое отношение всё это имеет к нему и зачем же он не придумал что-нибудь, чтобы уйти? Но момент уже был упущен, и Роман решил, что, когда они вернутся, он постарается увлечь Михаила Андреевича беседой, по возможности не обращая внимания на Леру. Менее всего хотелось Роману говорить с ней; ему казалось, что она непременно заведёт разговор о Боге, о великом смысле в произведениях Достоевского или, ещё того хуже, о какой-нибудь всепрощающей любви, о спасении души; при этом говорить станет весело, непринуждённо, точно она, мудрая и добрая, знает некую абсолютную истину, которой решила поделиться с ним. Роман помрачнел ещё сильнее от этой ярко представившейся ему картинки и присел на кресло в первом ряду. Зал почти опустел; ещё несколько человек стояли у сцены в ожидании родственников и знакомых и оживлённо переговаривались, — будто все, пришедшие на спектакль, знали друг друга. Роман стал разглядывать сцену — она была совсем небольшой, полукруглой, полностью чёрной, и справа на неё вели три широкие высокие ступеньки. На стене, занавешенный тёмной тканью, был виден светлый экран, не оживавший уже много лет.