Маленький, ещё советский кинотеатр «Вспышка» прогорел и был закрыт, когда рядом построили новый, крупный торговый центр с современным кинотеатром. Помещение вскоре стало использоваться различными театральными и танцевальными студиями для репетиций и постановок; так и любительский театр «Суть», существовавший всего полгода, узнал через знакомых о бывшем кинозале и свой первый серьёзный спектакль решил поставить на его небольшой сцене.
Прошло около десяти минут. Роман продолжал разглядывать чёрную сцену, с неприязнью думая о том, что вскоре вновь вернутся Лера и Михаил Андреевич. Ожидая, он порывался даже уйти, пока их нет, — но не гаснувшее ни на секунду, светившееся неизменно, то слабее, то ярче, в глубине его души желание избавить каждого от предрассудков и заблуждений относительно пагубного влияния новых технологий XXI века на молодое поколение, относительно современного искусства и всего остального не позволяло ему сделать этого. Он был первопроходцем — одним из, он стремился восполнять пробелы в знаниях, развенчивать мифы и творить будущее, несмотря на всю свою злобу и презрение к людям. Поэтому когда в другом конце зала появилась Лера и, вновь улыбаясь, подошла к нему совершенно одна, Роман, не удержавшись, удивлённо спросил:
— А где Михаил Андреевич?
Лера, ничуть не смутившись, как-то мечтательно улыбнулась и сказала:
— А ему позвонили и сказали срочно приехать в магазин — он в книжном работает — там что-то случилось, я не совсем поняла, вроде как крупной суммы денег не досчитались.
— Ничего себе, — только и произнёс Роман, совершенно не зная, что ещё сказать и как скрыть досаду и разочарование, которые отчётливо были слышны в его голосе. Но Лера, казалось, и не заметила этого.
— Пойдёмте, — спокойно сказала она, и направилась к выходу.
Роман мрачно последовал за ней, рассчитывая, сколько минут займёт дорога до метро и решив идти настолько быстро, насколько он сможет.
Они вышли на просторную заснеженную улицу, и морозный воздух показался им особенно свежим и приятным после душного тепла маленького кинозала. Снег по-прежнему густо сыпался — именно такой, каким описывают его в стихах и каким изображают на открытках: пушистые белые хлопья, подсвеченные старыми желтоватыми фонарями.
Однако Роман, как и решил за минуту до того, быстро зашагал по улице, не взглянув на снегопад и даже опустив голову. Лера едва успевала за ним. Он шёл молча и не смотрел в её сторону, как будто и вовсе забыв о ней, пока она неожиданно не спросила:
— Скажите, Роман, как вам всё-таки на самом деле кажется, прав мой отец, что наше поколение умеет лишь кнопки нажимать?
Этот вопрос несколько замедлил быстрый шаг Романа, неизбежно затронув в нём всё то же желание, которое он не мог контролировать — говорить о современном мире. Однако он, бегло взглянув на Леру и помолчав несколько секунд, лишь произнёс:
— Нет. Много лучше этого оно умеет водить по экрану пальцем.
Лера рассмеялась его ответу, будто самой удачной шутке, и даже Роман не мог не почувствовать, что она смеётся искренне. Неожиданно для самого себя, он вдруг сказал:
— А вы-то сами как считаете?
— Я? — всё ещё смеясь, переспросила Лера. — Я думаю, что он не прав, — и вы, вы тоже не правы. Вовсе мы не бесчувственные и знакомимся с людьми не только от скуки, — она улыбалась, и смех по-прежнему был слышен в её голосе.
Осуждая себя за одно то, что он зачем-то задал ей вопрос, Роман вновь смолк, не желая спорить о вещах, которые казались ему очевидными. Он чувствовал, что наперёд знает все возможные ответы Леры, и заранее, лишь представляя себе их, в душе смеялся над её наивностью и раздражался. Говорить же с Лерой о метамодерне ему и вовсе не хотелось; в ней как будто он смутно угадывал непоколебимую уверенность в чём-то, точно она думала, что всё хорошо понимает, и обо всём имела собственное мнение, изменить которое не удалось бы ни Роману, ни кому-либо ещё; она выслушала бы его, улыбаясь, как и всегда, а затем сказала бы что-то рассудительное, взвешенное, — таящее в глубине серьёзную и дельную критику суждений Романа; и, несмотря на то, что страх перед подобными трудностями никогда не останавливал его, что-то в Лере настолько раздражало Романа, что он не мог и не хотел говорить с ней о метамодерне.