— Смотрите, снег падает, прямо как на открытке!
Роман невольно поднял голову и в первый момент действительно заметил сказочную красоту зимней улицы, но через секунду, взглянув на Леру, лицо которой светилось радостью, какая бывает лишь у пятилетних детей, он с особенным недовольством проговорил:
— Я не люблю зиму.
— Почему? — тут же спросила Лера, с самой выставки чувствовавшая желание непременно определить: действительно ли Роман такой, каким хочет казаться, или же нечто доброе скрывается в его душе.
— Потому, — ответил он, — что я не понимаю, как можно любить холод, темноту и грязь. — Помолчав, он добавил: — Наша московская зима — это вам не открытка. Сегодняшний вечер лишь исключение.
— Но ведь случаются же такие вечера! — сказала Лера, отметив про себя, что красота всё же не ускользнула от Романа.
Но он вновь ничего не ответил ей на это замечание и только ускорил шаг.
Вдруг, когда Лера хотела уже что-то сказать, он заговорил сам, по-прежнему не поворачиваясь к ней. Он почувствовал вдруг хорошо знакомое ему желание наговорить собеседнику мерзостей, выдаваемых им всякий раз за честное, чёткое мнение, скрывать которое он ничуть не намерен. Высказывая его, он ощущал что-то вроде беспредельной свободы, глотка воздуха, прилива сил; предмет, вызывавший негодование Романа, мог быть каким угодно, но интонация, ядовитость и удовольствие были почти одинаковыми. Теперь он, вспомнив ещё те свои слова, которые сказал Михаилу Андреевичу, разозлился, что не продолжил тогда свою мысль, и решил высказать Лере её всю.
— Знаете, — отрывисто заговорил Роман, — знаете, почему я считаю, что все знакомятся друг с другом и начинают — какое же гадкое слово! — отношения от скуки? А потому, что иначе и быть не может! «Поним-а-ание», — протянул он, будто изображая кого-то, — что это вообще такое, ваше «понимание»! Пшик один, смешная мечта, глупость из книжек! Вы сейчас скажете: «Это друзей у вас в детстве не было, вот и злитесь на целый свет», а я скажу — друзей ни у кого нет и быть не может! Всё — иллюзия, временное времяпрепровождение двух одиноких эгоистов, никогда по-настоящему не способных оставить собственные дела и мысли и полностью обернуться к другому человеку. И это не хорошо, не плохо — это всего лишь неоспоримый факт! Все отношения — это нелепая попытка прорвать своё одиночество, которая изначально обречена на провал! Потому обречена, что любому известно — каждого ожидает смерть, и, таким образом, у каждого свой, неповторимый путь, и знаете, что? Люди умные, образованные, вдумчивые, непременно понимающие всё это, и те не могут справиться со своим эгоизмом — совершенно естественным и нормальным! Что уж говорить о нашем поколении, об этих пустых кусках мяса, которые, имея, конечно же, как и все, эту смешную потребность в отношениях, но не зная о ней — и ни о чем! — ничего, бесконечно слетаются и разлетаются, как навозные мухи! Но люди умные находят себе занятие, убедившись, что каждый — одинок бесконечно и непроницаемо, в то время как эти мухи от скуки и собственной никчемности вновь и вновь находят себе «друзей», «пару» и прочее среди таких же!
— А хотите, — спокойно произнесла Лера, дождавшись, пока Роман договорит, — я вам сейчас докажу, что вы ошибаетесь — насчёт понимания? Говорите, один никогда не может полностью понять другого, заглянуть в душу? Знаете, я оставлю в стороне всё, что могла бы сказать: о том, что вы обобщаете, о том, что потребность в подобном понимании — это странная прихоть, это скорее каприз, нежели то, что действительно необходимо людям; это диктуется неуверенностью в себе и болезненным желанием быть любимым и признанным, привычкой считать свои таланты недооценёнными… Но, пожалуй, я, вопреки собственным убеждениям и нежеланию притворяться психологом, лишь покажу вам, что такое понимание возможно и его не так трудно достичь — и после этого вы, быть может, сами решите, что оно ненужно вам.
— Попробуйте, — равнодушно сказал Роман, однако нехорошее предчувствие шевельнулось в глубине его души, и он насторожился.
— Что ж, — по-прежнему спокойно ответила Лера. — Смотрите: в данный момент, пока вы говорили, ваш голос звучал отрывисто и раздражённо, мрачно, а сами вы смотрели всё время вниз, избегая взглянуть мне в глаза; я вижу, что вам не хочется сейчас говорить со мной, но однако желание наговорить гадостей о том, что так вас злит, оказалось сильнее. К тому же пару часов назад вы очевидно действительно хотели поговорить со мной, потому что пришли на спектакль — уже в самом его конце! И вы засмущались, когда я подошла к вам, потому что, очевидно, на тот момент уже пожалели, что пришли, и хотели сбежать — но не успели. И тут я не уверена: вы пожалели из-за того, что просто передумали говорить со мной, или же вас так расстроил и разозлил финал спектакля — как и финал книги — ведь там речь о Боге и о спасении души, а вы упорно ненавидите это. И далее: в ваших словах только что я услышала горечь и невыразимую тоску, которую вы и скрыть не пытались, потому что вам вроде как всё равно, что о вас подумают люди, и потому что вы уверены, что они никогда ничего не замечают. И самое главное — и такое банальное: вы не хотите показаться чувствительным и открытым, потому что считаете это слабостью, а между тем вы — теоретик метамодернизма! И даже мне, хотя я знаю совсем немного об этом, очевидно: верить в идеи метамодерна, разделять его фундаментальные установки и понимать их суть может лишь человек восприимчивый, не бессердечный и даже — сентиментальный! Вы это знаете, и вас это злит! Вот откуда берутся все ваши слова и это показавшееся мне сперва странным противоречие: вы говорите, что у нового поколения вновь возникает потребность в искренности, в серьёзности, в чувствах — и сами же затем называете наших ровесников «кусками мяса» и «мухами», которых сводит вместе лишь скука и душевная пустота! Вы не хотите принимать ни себя, ни то хорошее, что есть в мире и в других людях, у вас это всё вызывает смех и презрение, и однако — вы разделяете идеи метамодернизма, и потому я уверена, что в глубине души вы не злой человек. Будь я действительно психологом или автором психологического романа, мне стоило бы обратиться к вашему детству и в нём поискать причины всему этому. Но о вашем детстве я, во-первых, ничего не знаю, а, во-вторых, это было бы уже невежливо с моей стороны. Хотя — ведь это вы настаиваете на глубинном понимании…