— Он до сих пор любит её, — повторила Лера, помолчав. — Я это знаю, и говорю сейчас вам — лишь для того, чтобы привести пример одной истории — из миллиона, из миллиарда. Хотите вы того или нет — а они совершаются вокруг каждую секунду.
Роман молчал, разглядывая налипший на его ботинок снег. Желание спорить иссякло в нём так же быстро, как и возникло — главным образом потому, что он уже высказал всё, что хотел. Теперь возражать Лере, обвинять её в наивности показалось ему вдруг невыносимо скучным. Тупая грусть и усталость заполнили его душу.
Только лишь он поднял голову и хотел было что-то сказать, как Лера перехватила его слова:
— Да, пойдёмте.
В тишине они зашли в метро и спустились вниз на длинном эскалаторе. Толпа людей, не давая им времени, чтобы попрощаться, — даже если бы они и хотели, — яростно пыталась унести их в разные стороны.
— Спасибо, что пришли на спектакль, — вынужденно повысив голос, сказала Лера, понимая, что Роман способен уйти, вовсе не сказав ничего. — Рада была ещё раз поговорить с вами…
— До свидания, — прервал её дежурные, всегда так раздражавшие его фразы прощания Роман. Мельком взглянув на Леру, он, ни секунды более не колеблясь, повернулся спиной и, протискиваясь между снующих во все стороны людей, скрылся в захлопнувшем за ним двери поезде.
Глава 20
Тем временем проходил декабрь, и Яна, за два месяца до того достигнувшая одной своей большой цели, вновь начала ощущать беспокойство и неудовлетворённость, так хорошо знакомые ей; её душа вновь начала поиск. Настоящее никогда надолго не занимало Янины мысли, и вся она была обращена к будущему. Даже два месяца оказались непривычно длительным сроком для того, чтобы чувствовать только радость, и постепенно Яне становилось уже неловко оттого, что она как будто совсем оставила беспокойство и грусть, двух верных спутников творчества. Но стоило ей лишь подумать об этом — как беспокойство, таящееся в одной этой мысли, появилось вновь, и чистая радость была уже омрачена; душевная тишина наполнилась неясным гулом, а светлое небо, умиротворяюще-скучное, раскрасилось всеми существующими, тёмными и яркими, цветами.
Факультет и университет Яны, бывшие долгое время, с самого момента поступления, причиной её глубоких переживаний и давшие, тем самым, первый, необходимый импульс для начала творчества, затем, в течение ещё целого года, не позволяли ему иссякнуть, вдохновляя Яну снова и снова. Они были точно миражом, призрачным видением, за которым она, не раз уже догнав, всё продолжала гнаться, стремясь охватить его во всей полноте и удержать, — словно запереть духа в банке.
Но вскоре — неизбежно — чары стали рассеиваться, и, оставленные на бумаге, чувства уже не тревожили душу Яны как прежде; Старый гуманитарный корпус, преподаватели, Университет — всё это стало художественным миром, и то мучительное, что было для Яны связано с ним в реальной жизни, также переместилось на бумажные страницы.