Холмикова Яна в аудитории не заметила. Лиза не ответила на несколько долгих звонков, но Яна отчего-то не удивилась этому. В задумчивости она направилась в сторону гардероба и выхода, и неясное волнение, вызванное лекцией, росло в её душе. Ей захотелось найти Леру, с которой они, прерванные лекцией, не успели поговорить. Тысячи мыслей и причудливых образов проносились перед мысленным взором Яны. Всё, что рассказывал Роман, — о музыке ли, о поэзии, об изменившемся восприятии мира — было хорошо знакомо ей и прежде; и оттого она так волновалась — Яна увидела, что во всех своих догадках и размышлениях интуитивно следовала по верному пути. Не только она одна рассуждала подобным образом о явлениях современности, — но и человек, преподающий на кафедре философского факультета, но и, видимо, многие другие люди. Эта мысль захватывала её, мысль-потребность принадлежать чему-то, быть частью чего-то большего, быть деятелем, творить. Яна вспоминала его слова — о мозаике, о начале чего-то нового, о способности увидеть мир под другим углом, достигнуть иных вершин — и сильнее, чем когда-либо, чувствовала свою связь с тем временем, в котором родилась. Она и всегда, несмотря на все безумства и ужасы XXI века, видела кругом бесчисленные предпосылки для прекрасного, фантастического будущего — и верила в него, и ей бывало иногда жаль, что она родилась как бы лишь на заре того века, в который человечество достигло определённого технологического прогресса. Как изменится этот бесконечно дорогой её сердцу мир через сотню и двести лет? Она склонна была видеть мир полным боли, окрашенным в серый, — но сквозь это всегда мерещилось ей как бы радужное свечение — уверенность в чудесах будущего.
Способность замечать что-либо вокруг себя вновь вернулась к Яне, когда она оказалась вдруг около винтовой лестницы; Яна едва не ударилась лбом о её холодные железные перила и, чудом избежав этого, удивлённо посмотрела по сторонам. Этаж показался ей особенно одиноким, покинутым. Неровное серо-жёлтое освещение, тишина, сотканная из приглушённого, как будто бы бесконечно далёкого, гудения электричества, и зимняя тьма за широкими, ничем не занавешенными двойными стеклами окон… Это было глупо — и неожиданно — но в ту секунду, вглядываясь в сумрак этажа, Яна почувствовала в своей душе такую же пустоту и тишину, и вдруг, на место ещё секунду назад волнующей её мечты о некоем чудесном будущем, явились усталость и печальная уверенность в собственном бесконечном одиночестве.
Глава 23
— Хорошая лекция! — донеслось до Романа, когда он уже спускался по ступеням к выходу из корпуса. Вздрогнув от звука этого голоса, он обернулся — и побледнел в ту же секунду, будто увидевший призрака. Посреди пустого этажа стояла Лера.
Пытаясь найти объяснение тому, как могла она оказаться на лекции, и избегая смотреть ей в глаза, Роман, ничего не сказав, вновь отвернулся и быстро пошёл к выходу.
Лера поспешила за ним, сдерживая смех.
Они вышли на крыльцо корпуса, и жгучий ветер всё же захлопнул в бешенстве тяжёлую серую дверь, — что не удалось ему с первого раза, поскольку дверь была поддержана за Романом Лерой, почти уже захлопнутая, и вновь распахнута.
Слева от корпуса в сине-чёрной тьме сияло Главное здание. Роман, почти что и не взглянув туда, закурил на ходу, уклоняясь от ветра и прикрывая ладонью маленький язычок пламени, и быстро зашагал по узкой дорожке в противоположную сторону — к метро, ни на секунду не замедляя шаг.
— Что же вы, простите меня, всегда мрачный такой, прямо как герои того самого автора! Уж не собираетесь ли вы убить кого-нибудь? — заговорила Лера, догоняя его и закрывая лицо шарфом.
— Хоть что-нибудь, кроме Достоевского, приходит вам в голову хоть иногда? — с раздражением, которое он и не пытался скрыть, спросил Роман.
— Глядя на вас — только это! — ничуть не теряясь, ответила Лера.
— Ну, так лучше и не смотрите на меня, в таком случае. Сделайте одолжение. О Достоевском я с вами разговаривать не буду, и о Боге тем более, — быстро проговорив это, он выдохнул дым, который, казалось, должен был замёрзнуть в ледяном воздухе.