Внимание, интерес и честность — разрушенная наконец тишина после стольких месяцев одиночества, молчаливости, лжи и затворничества. Не кажущийся ажиотаж был важен — его как такового и не было — а лишь то, что она о себе рассказáла, рассказала им всем — кто она на самом-то деле и кем являлась всегда; вот оно всё — перед вами; то, как я жила эти годы и как чувствовала, как видела этот мир и что о нём думала, вот — весь факультет наш, — не правда ли, у меня получилось? Не правда ли, мне удалось воссоздать этот отдельный мир на бумаге, и вы в нём найдёте себя? Так скажите — не глупо ведь то, как я вижу, не ошибаюсь же я, имеют ли право на существование эти мысли, мои мысли?.. И ещё голосок — настойчивый, тёмный — ей вторил и договаривал то, что она пыталась не слышать: и не правда ли, что я чувствую и полнее, и тоньше вашего, и замечаю ведь больше, и выразить это умею лучше, и вы никогда бы не написали такого!
Болезненное, тёмное, в каждой душе имеющееся, но разное, торжествовало в Яниной, когда они ей писали, хвалили и поздравляли; желание быть услышанной, понятой, потребность быть признанной, которая прежде ещё не удовлетворялась, — всё это оживало разом, и Яна с трудом справлялась. Она слишком привыкла находиться в тени.
Но отклик от однокурсников был ожидаемым, и, пока они не успели ещё прочесть книгу, а только узнали о её существовании, отклик этот представлял собой лишь короткие сообщения; о тексте не говорили.
Вещи непредсказуемые стали случаться позже.
В конце февраля на электронную почту Яне пришло три письма.
Ей писали незнакомые люди, читатели, отозвавшиеся не то на посты, не то специально отыскавшие аккаунты Яны уже после прочтения книги. Так или иначе это были первые непредвзятые отзывы, и стоит ли говорить, насколько они важны? Яна прочла внимательно каждое.
Первое письмо было от студентки-филолога, второкурсницы, учившейся не в Университете, а в одном из нескольких гуманитарных вузов Москвы. Она рассказывала, насколько одновременно похожи и непохожи два этих мира — их факультеты; «Я будто читала о наших преподавателях и о наших студентах, — писала она. — Корпус и люди — другие, но суть, по всей видимости, остаётся неизменной…»
«Созданные вами образы получились собирательными… Писатель — подобен локатору, улавливающему волны и настроения…»
Всё недлинное её письмо дышало восторженностью и меланхолией, столь свойственными девушке на втором курсе филфака, но Яна, которой подобные настроения уже успели наскучить и обыкновенно даже стали её злить, всё равно улыбнулась.
Автор второго письма в первой же строчке указал, что ему пятьдесят лет, полжизни он работает ювелиром и от мира филологии совершенно далёк. Он писал, что, случайно заметив книгу на полке с детской литературой, тут же купил её, лишь взглянув на обложку. Старый гуманитарный корпус он узнал мгновенно, и дни, когда он видел его постоянно на своём пути от дома до Главного здания и соседних с ним корпусов, ожили перед ним ещё прежде, чем он приступил к чтению.
Книга вернула его в те годы, когда все мечты выстраивались вереницей и вели вперёд, ещё скрывая, утаивая обман.
На физфак Университета он так никогда и не поступил. Но с тех пор всё, что было связано с огромной территорией, аллеями яблонь, долгим спуском к реке, с душистым весенним воздухом, с редко работающими фонтанами перед Главным зданием и с его сияющим шпилем, с головокружительной высотой, — всё это осталось в сердце далёкими, но самыми болезненными и самыми дорогими воспоминаниями. И хотя на филфаке он даже и не бывал никогда, и в корпус не заходил, всё это являлось частью Университета, и потому не могло не найти отклика в его душе.
Но откуда, в некотором недоумении спрашивал он Яну, вызывая у неё только желание закрыть письмо, не дочитав, откуда в ней эта терпеливость, внимательность — у двадцатилетней девушки? Объяснить это лишь тем, что она учится на факультете, где, по её же словам, всех объединяют определённые странности, как то: болезненное желание писать, излишне-поэтическое восприятие мира, многословность, и т.д., и т.п., — объяснить всё лишь этим он не мог. «Не являясь дипломированным знатоком литературы и языка, книг я за свою жизнь тем не менее перечитал множество и умею отличить талант от безвкусицы и графоманства», — писал он, говоря о широте кругозора без ложной скромности, так, что невольно Яна верила ему, всё ещё желая только закрыть письмо. Его слова льстили ей, но она сразу решила, что он преувеличивает. Та же извечная неуверенность, нелюбовь к себе ли, нежелание примириться с давно уже сделанным выбором ли, нежелание признавать, что она отличается, наивная мечта никогда и ничем не отличаться ли, — что в ней было, что было в том решении? Яна в глубине души сознавала все эти возможные причины, но ей легче было отмахнуться, поспорить мысленно с автором письма и решить, что он преувеличивает. Легче было притвориться скромной.