— Девушка, простите меня, — донесся до неё вдруг голос мышки, и Яна поняла тотчас же, что что-то успело уже огорчить её. — Посмотрите, но тут ведь совершенно всё в ваших пометках! — мышка повернула к Яне книгу — это был уже учебник испанского языка, в то время как английская грамматика благополучно скрылась в недрах стола — по крайней мере, она исчезла, и в поле зрения Яны её более не было; а уж что находилось внизу, за той перегородкой, у которой они обе теперь стояли, хотя и по разные стороны, Яна могла лишь догадываться — и иногда ей казалось, что там начинается если и не иное измерение, то так или иначе что-то тайное и непостижимое, поглощающее книги, едва они только опускаются со стойки чуть ниже…
— Да, — ответила Яна, чувствуя, что смущается, и вновь не понимая: действительно ли ей неудобно, неловко — или же это необходимая модель поведения, перенимаемая ею бессознательно, при общении с мышками из библиотеки?
— Да, — ответила Яна, — но они все — карандашные, и их можно стереть…
Мышка поглядела на неё строго, и маленькие глазки за блеснувшими стёклами очков сощурились.
— Девушка, — по-прежнему тихо, но твёрдо произнесла мышка, — вы испортили книгу.
— Ну, почему же испортила?.. Это ведь карандаш, я могу стереть его…
Мышка качнула головой и её тоненькие губы тронула недобрая какая-то улыбка:
— Вы так весь текст сотрёте, девушка: тут каждое слово в пометках. Вы ластиком своим тереть будете, и сотрёте им весь напечатанный текст, — пояснила мышка, и на последнем слове, когда картинка того, что она произнесла, появилась у неё перед глазами, Яна почувствовала, что мышка готова показать свои зубки, что теперь она уже действительно разозлилась.
— Я осторожно сотру, — как можно мягче, извиняясь, пообещала Яна.
Но мышка глядела на неё уже с открытой враждебностью и, крепко сжимая в руках книжку, не отдавала её Яне.
— Вы знаете, — отчетливо проговорила она, — что теперь вас ожидает серьёзный разговор в деканате? Вы, девушка, доучились до четвёртого курса, а остались неграмотной.
Яна опустила глаза, хотя от смущения её не осталось и следа. Она стала чувствовать, как протест поднимается, нарастает в душе, точно гул, как ответная неприязнь и желание высказать всё, что она думает, словно плюнуть ядом, превращается в нестерпимый зуд. Особое удовольствие скрывалось в возможности и в умении не смолчать, а дерзко ответить на придирки и нелепые замечания; до последнего мир оставался для Яны оппонентом, вражда с которым в глубине души её не прекращалась ни на секунду, и Яна будто всегда пребывала в готовности ответить на новый удар, будто только его и ждала, и потому любую похожую мелочь воспринимала в штыки и атаковала в ответ с наслаждением.
— Вы правила пользования литературой читали? — произнесла мышка, не скрывая презрения и отвращения к тому факту, что ровным счётом никто из студентов за все время существования филологического факультета не прочитал этих самых правил, за которые он расписывался, напечатанных в каждом читательском билете. — Так вы прочитайте. Вот, вот смотрите, что сказано в этих правилах, за которые вы подписались: «Пункт 7. Читатели обязаны бережно относиться к книгам, другим произведениям печати и иным материалам, полученным из фонда библиотеки: не делать в них никаких пометок, подчеркиваний, не вырывать и не загибать страниц». Мышка взглянула прямо Яне в глаза. — Вы в ответе за книгу, и вы не сберегли её.
Яна, услышав это, сделала уже вдох, за которым должно было последовать всё, что она имела сказать, но вдруг — что-то так защемило в груди, такой тяжёлый комок образовался вдруг в горле — и невозможная, невыносимая жалость заполнила всю её душу, лишая и слов, и сил. Ни злость притом, ни извечная мрачная готовность обороняться никуда не исчезли — но жалость делалась всё нестерпимее, так что от всех этих чувств у Яны навернулись вдруг слезы, и она почувствовала, что ещё одна мысль, ещё одна фраза — и она разрыдается. «И вы не сберегли её», — звучал в голове у Яны возмущённый, оскорблённый голос, и он, по-прежнему тихий, даже возмущающийся тихо, дрожал, дрожал такой искренней неподдельной дрожью…
— Простите, простите, — только и сказала Яна, — я не должна была… Я всё же попробую стереть, этот карандаш легко стирается… Если нет — я куплю новую…