Мышка посмотрела на неё с недоверием, всё ещё как будто не желая отдавать книгу вновь в те же руки, что так обращались с ней, но затем положила её всё-таки на стойку.
— И выйдите отсюда, пожалуйста. Здесь нельзя стирать, — заругалась и заторопилась мышка, увидев, как Яна достаёт ластик. — Выйдите и стирайте там. А то тут всё будет в этих ваших… крошках. А нам убирать. Выйдите, а потом принесёте, хотя это и вряд ли, конечно, что вам удастся всё там стереть. Будете новую нам покупать.
Негодование и злость, воспользовавшись секундой, пересилили, и Яна проговорила:
— И почему это здесь нельзя стирать? Это что, тоже в ваших правилах написано?
Мышка вся вспыхнула. Она не ожидала спора — и Яна не была похожа, несмотря на заметную, эффектную свою внешность, на довольно строгие, хотя и правильные черты лица, на девушку, которая станет отвечать. В какую-то секунду мышка даже упрекнула себя мельком, что слишком строга с этой девочкой, которая так краснеет и улыбается, — но только поделать с собой ничего уже не могла, и была лишь ведома ненавистью к пометкам. Но теперь — о, теперь она показала истинное своё лицо — хамское, невоспитанное, наглое и глупое. Мышка сжала в руках первую попавшуюся папку с документами, будто бы ею собиралась отмахиваться от Яны.
— Вы входите в список задолжников нашей библиотеки, и об этом известно в деканате, — бесстрастно стала говорить мышка, будто бы оглашала приговор. — Вы нанесли ущерб имуществу библиотеки, испортили книгу. Вы будете платить штраф.
Яна только ядовито улыбнулась в ответ, быстро собрала выложенные на стойку книги и, резко повернувшись, решительно вышла из библиотеки, не придержав даже тяжелой двери.
Выйдя, она поднялась по лестнице, почти что взбежала по ней, и там, наверху, остановилась, прислонившись к стене, глубоко дыша и закрыв глаза.
Старый гуманитарный корпус длинными коридорами этажей высился над ней тяжелой громадой; она представила вдруг, как теперь в сотнях маленьких кабинетов, за плотно прикрытыми деревянными дверками происходит всё та же мышиная возня: шуршат тетради, пишутся предложения, стираются надписи с бледной доски, задаются вопросы и читаются лекции. Кого-то в тот самый момент ругали за посещаемость, кого-то хвалили и ставили в пример, кому-то объявляли недопуск к зачёту, кому-то ставили «автомат». На кафедрах закипали чайники, со снисходительными и понимающими улыбками переговаривались, обсуждая студенток, женщины-англичанки, испанисты смеялись, открывая конфеты, где-то обсуждались стихи и внутренняя организация текста, а где-то рассказывались выученные наизусть отрывки из поэмы на древнеанглийском языке. Яна зажмурилась ещё крепче, до разноцветных светящихся точек, а затем открыла глаза, лишь бы только видение исчезло.
Всё было так двойственно, так тяжело, так сложно. В каждом действии, в каждом минутном происшествии было столько подтекста, столько скрытого, неочевидного, смутного; столько рождалось мучительных чувств и мыслей, от которых Яна уставала душевно и которые неспособна была кому-либо объяснить.
Она вернулась в коридор первого этажа, прошла мимо буфета и, остановившись у одного из невысоких круглых столиков, некоторые из которых отчего-то наклонились вбок, будто тянулись к полу, достала учебник испанского языка и ластик, и, открыв первую страницу, стала стирать бесконечные свои пометки, которыми весь он покрылся накануне её пересдачи и без которых этот язык никак не давался Яне. Хотела бы она тем же ластиком стереть всю эту смесь совершенно противоположных чувств, — но, хотя этого нельзя было сделать, по крайней мере казалось возможным сосредоточиться полностью на процессе стирания карандашных las notas, избегая, аккуратно обходя ластиком напечатанные слова, чтобы не повредить их, и более ни о чём не думать.
Через пятнадцать минут Яна вновь спускалась в библиотеку, держа учебник в руках. На самом верху лестницы на неё налетел порыв ветра, как и всегда это там бывало; она приостановилась на секунду — казалось, где-то в этом конце корпуса не иначе как должен быть ещё один выход, приоткрытая невидимая дверь — если же нет, отчего этот сквозняк, отчего так ветрено в помещении, в тупике?..
Едва только Яна прикоснулась к стеклянной двери и стала надавливать на неё, вновь ощутив всю её тяжесть, мышка, стоявшая к входу спиной, резко обернулась и устремила на Яну взгляд маленьких сощуренных глазок.
Под этим взглядом Яна против воли опять почувствовала себя неловко, скованно, и, стараясь вежливыми улыбками замаскировать отравляющий душу, как бы всегда присутствующий в ней страх перед внешним миром и ощущение его как враждебного по отношению к ней, прошла к стойке.