— Ага: это вы, — констатировала мышка. — Сейчас мы поглядим.
Она потянулась к учебнику. Яна сжала губы в тревожном ожидании и стала рассматривать длинный книжный стеллаж, бывший слева и позади от мышки. На одной из его полок вместо книг стояли разнообразные крупные таблички: «ЧИТАТЕЛЬ ОБЯЗАН», «ЧИТАТЕЛЬ ИМЕЕТ ПРАВО» и «ЧИТАТЕЛЮ ЗАПРЕЩАЕТСЯ», а также несколько более мелких, информирующих о размере штрафа «За пользование литературой сверх установленного срока (за одно издание)» в зависимости от количества дней, сообщающих о «Сроке возврата литературы» и о том, что такое «Читательский билет» и как им надлежит пользоваться.
Мышка как-то нетерпеливо не то кашлянула, не то вздохнула. Яна мельком взглянула на неё. Та перелистывала учебник, тщательнейшим образом рассматривая и поднося к свету каждую страницу, уже в третий или в четвёртый раз. Наконец она закрыла его, отложила, досадливо покачав головой, и затем безмолвно, не смотря на Яну, подкралась к маленькому столику в уголке, на котором стояла картонная коробочка с бумагами. Взяв оттуда одну бумажку, мышка вновь вернулась к стойке и Яне и стала заполнять пустые поля, вписывая туда данные из читательского билета. Шуршащая тишина вновь увлекла воображение Яны… В чем же её природа? Ветер ли, пробивающийся сквозь невидимые щелки, шуршит страницами всех томов, пылящихся на этих полках? Духи времени ли перелетают от стеллажа к стеллажу, шелестя крылышками, другие ли мышки, точно как эта, прячутся в лабиринтах библиотеки, не высовывая носиков и не показываясь без особой необходимости?..
— Вы же понимаете, — услышала вдруг Яна — это мышка заговорила вновь, — что я это делаю не себе в угоду? — при этом она взглянула на Яну как бы с гордостью за собственное благородство и бесстрашие, за самоотречение даже. — Я выписываю вам справку, поскольку все остальные книги у вас сданы, — то есть это я принимаю. Вы это понимаете? — мышка сверкнула на Яну глазками. — Не в угоду себе, девушка, не в угоду себе я это делаю, но я у вас эту книжку принимаю, хотя, по правде сказать, и не следовало бы, ведь в состоянии она ужаснейшем, так вы с ней обращались! Но я иду на уступки. — мышка многозначительно помолчала, давая Яне время оценить всю значительность совершённого ею поступка. — Я могла бы не принимать книгу, а заставить покупать новую и на время лишить вас права пользования библиотекой! — эти последние слова мышки прозвучали особенно грозно, так что Яна, готовившаяся равно и к спору, и к обороне, и даже к слезам, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.
— Да, — отозвалась она, стараясь теперь, наоборот, не улыбаться, а казаться притихшей и опечаленной. — Да, конечно, я понимаю, — ей вдруг захотелось даже, чтобы мышка увидела, что Яна действительно по достоинству оценила услугу, которую ей оказали и которую оказать было крайне непросто. «О, всемилостивый Господь, — пронеслось неожиданно у Яны в мыслях, — ну какие ещё у них радости? Ну что же ещё составляет эту мышкину жизнь?..» Ведь это, Господи, такая малость — разве ей это трудно: улыбнуться, кивнуть…
— Спасибо, — сказала Яна, пряча справку в кошелёк, — спасибо, — и направилась к выходу.
Уже у дверей она услышала:
— Вычеркните из списка себя, найдите свою фамилию — там список висит у входа — и вычеркните…
Яна знала, о каком говорится списке.
Оказавшись по другую сторону стеклянной двери, на дне сумки она отыскала ручку, в сумраке вгляделась в висевший на стене лист с фамилиями «ДОЛЖНИКОВ БИБЛИОТЕКИ» и, увидев свою, вычеркнула её из позорного списка.
Когда она сделала это, то вдруг почувствовала, как в носу защипало. Нет, не надо, не надо… О, невыносимые чувства, опять нестерпимая жалость и это в с е п о н и м а н и е, всепонимание и со-переживание — до боли, до тошноты, и мир — глазами их всех, каждого из них, и душа — ощущает их душу и всё, что в ней, будто каким-то проклятым радаром, непостижимым, невозможным радаром. «О, разве ей это трудно: кивнуть, улыбнуться?..» — Да! Боже, да, как ей это трудно!.. Как это трудно: вновь усмирить эту смесь, вновь испытать эту смесь — понимания, жалости, злобы, отвращения и насмешливости, и вновь жалости, и вновь понимания, — как это трудно ей, снова и снова ощущать этот спектр глубоких и сложных эмоций по нескольку раз в течение каждого дня в этих обветшалых стенах. О, сантименты, как утомительно, трудно и тяжело, как много всего рождается в сердце, в душе, и как бы хотелось не видеть и не замечать!.. Вновь — не разделить их ни с кем, только лишь скрыть улыбкой и вежливостью или же шуткой и злобным смехом, или пустыми словами!.. И хоть до одной бы души донести это всё — не восторженное, не влюблённое, как сердце первокурсницы, нет, — противоречивое и двойственное, но правдивое, настоящее…