Отшатнувшись, он прошёл ещё дальше, к алтарю, невольно изумившись его красоте. Впереди по центру стояла какая-то икона, выделяясь среди всех прочих, а по бокам от неё в вазах стояли пышные цветы. Повсюду горели свечи, отражаясь в стекле икон, и сквозь окна солнце играло золотом на алтаре. Максим опять остановился посередине, не зная, можно ли подходить к центральной иконе, — такой неприкосновенной, святой и важной она ему показалась. Но какая-то девушка подошла к ней, и потому Максим, тайно выждав, пока девушка уйдёт, и мысленно подгоняя её, тоже подошёл к иконе и поцеловал.
Поразительным образом ему становилось лишь труднее и тяжелее; казалось, кто-то положил бетонную плиту ему на грудь, передавил горло. Пришла мысль — в нём сидят бесы, в нем столько грязи и мрака, что всё это начинает дрожать и извиваться в этих полных света и святости стенах. Ему было плохо, точно пресловутому ужу на сковородке. Сердце стучало как сумасшедшее, воздуха не хватало, он ощущал невыносимую тяжесть и нестерпимую гнетущую тоску, а вместе с тем невероятно странную пустоту — ему хотелось кричать, а слов не было, ему хотелось упасть на колени, но он был точно связан по рукам и ногам. Вместо благодати и радости, вместо избавления от ужаса он испытал лишь ещё бόльшую муку. Он был уже грешником, мучившимся в Аду. Все святые на иконах, казалось, смотрят на него отовсюду, с каждой стороны, с недосягаемого расстояния своей совершенности. Он казался сам себе ничтожным, точно микроб.
Вдруг слева от себя он услышал тихий разговор:
— Подойди, подойди к ней, вон она, в том углу, где солнце светит, видишь. Пойди, попроси всего у неё, что требуется, она поможет, всем помогает, святая мати Матрона.
Говорившая была полная старушка с лицом, действительно похожим на сморщенное яблоко.
Максим чувствовал, как кружится у него голова.
«Бог, — думал он. — Бог, сотворивший мир. Из чего сотворивший, зачем, что такое мир, что такое сама эта моя мысль и я сам, и как понять то, что существует эта церковь? Где существует, что она такое? Где мы все находимся и кто такие мы?»
Он старался прогнать эти мысли, он бежал в церковь для того, чтобы они вдруг остались неожиданно за её пределами, а благостная торжественная тишина, умиротворяющая, особенная, наступила в его сознании. Но он лишь сильнее мучился.
«Книги, романы, где рассказывается, как спасалась душа, как умирающий или больной, сумасшедший, обращался зато в веру, обращался к Богу — так это что ж, значит, я умирающий? Значит, я нахожусь именно в том жутком болезненно-чувствительном, восприимчивом настроении, я болен, сильно болен! О, я не хочу быть таким, не хочу достигать возвышения духа таким путём, это страшно, страшно, невыносимо! Это запутанные, глубокие пути, а я хочу простоты и — жить… Я не хочу постичь Бога и веру, увидеть некую истину и тайный смысл через страдание, которое очищает, я не хочу испытаний… О, Боже, это болезнь, это всё моя проклятая болезнь, моё восприятие мира… Я уже в церкви, моя душа вся измучена, но я не хочу этих жертв ради того, чтобы стать мудрее… Не хочу очиститься через мучения… Это страшно, страшно…»
Пока мысленно Максим умолял и вопрошал кого-то подобным образом, он успел заметить, что девушка, как и советовала ей старушка, подошла к иконе в дальнем углу, освещённом ярким солнечным светом, слепящем глаза так, что и самой иконы почти не было видно, и долго стояла перед ней, а затем, поцеловав, ушла.
Дождавшись, как и до этого, пока девушка уйдёт, и мысленно обругав её за то, что она долго не уходила, Максим тоже подошёл к иконе.
Он никогда не видел её раньше.
На ней была изображена женщина, в одной руке державшая тонкие бусы и как бы перебиравшая их, а другую руку она протягивала ладонью вперёд, будто бы к человеку по ту сторону иконы. При этом глаза её были закрыты, а губы плотно сжаты в тонкую полосочку. Лицо её было ясным и спокойным. Казалось, она видит насквозь каждого, кто подходит к ней, готовая успокоить и помочь.
Максим подошёл к ней неуверенно, сомневаясь в каждом своём движении. Он подошёл лишь потому, что подслушал совет женщины. «Она поможет тебе», зазвучал у него в голове её голос, — но тут — вновь эта проклятая мысленная остановка! Он смотрел на спокойное лицо на иконе — а в голове его, вместо собственных слов просьб и молитв, было лишь: «Она поможет тебе, она поможет тебе, она поможет тебе…»