Готовый закричать, Максим даже зажмурил глаза и затряс головой, только чтобы несносное повторение прекратилось. Назло ему он стал усиленно повторять другие слова, все, которые только приходили ему в голову: «Качели, шатёр, купол», но это не помогало или начинало повторяться вместе с той фразой.
Внезапно всё стихло так же, как началось — за секунду. Боясь упустить её, Максим стал, сам не понимая, что делает, повторять шёпотом, чтобы избежать нового застревания мысли: «Сделай так, чтобы все стало хорошо, чтобы я не болел, пожалуйста, пусть пройдёт этот кошмар, чтобы я не сошёл с ума».
Но он понимал, что не чувствует смысла тех слов, которые повторяет. Он не находил никакой веры в силу этих слов и в то, что их кто-то действительно слышит. Он хотел этого, всей душой хотел, но ничего не находил в своём сердце, никакой искренности.
Какая-то бессмысленна тупая пустота напала вдруг на его душу, и все стремления и проблемы, решения которых он просил, вдруг показались словно бы и не его, вообще не имеющими смысла. Он, стоя перед иконой, не мог вдруг почувствовать всего того, что чувствовал ежедневно, каждую секунду. Тут всё как будто исчезало, ускользало, и он не мог ухватиться за хвост убегающих ощущений. Он не мог открыть своё сердце перед изображением святой и тщетно искал в себе сил и веры на это.
Ничего, кроме сумбура, он не находил.
Сумбур и смятение заполняли его всего.
Вдобавок ему стало казаться, что люди, которых было немного в церкви, смотрят на него странно, словно с подозрением, и он под их взглядами чувствовал всю свою тяжесть, неловкость, неуверенность и болезнь в сто раз сильнее, и ещё казалось, что кто-то ждёт уже в нетерпении, пока он отойдёт.
Солнце освещало алтарь, и он сиял золотом и разными цветами. Это было удивительно красиво, но Максим, отошедший от Матроны, чувствовал такое бесконечное и безнадёжное отчаяние, что никакая красота не восхищала его. Это был человек, который вдруг ясно понял, что ему не поможет уже никто, никогда.
Он оказался вдруг дома и не помнил даже, как вышел из церкви.
Глава 10
На другом конце города приблизительно в тот же час ещё один человек вышел из маленькой церкви.
Это была девушка.
Терракотовый, вышитый светлыми нитками платок свободно лежал на густых каштановых волосах, рассыпанных волнами по плечам.
Девушка вышла быстро, несколько торопливо, но в то же время лицо её, освещённое желтоватыми фонарями, казалось спокойным, и будто само светилось тихим сиянием. Она была одновременно и взволнованной, и совершенно умиротворённой. Так чувствует себя человек, мучаемый каким-либо вопросом, но знающий, что совесть его чиста, поскольку он предпринял уже всё возможное для разрешения этого вопроса.
Она едва заметно улыбалась чему-то, и тревожно, и радостно, пару минут ещё стоя у самой церкви, а затем перекрестилась три раза, склонив голову, и, не снимая платка, легко, невесомо, будто ангелы подхватили её и понесли, отрывая от земли, ушла по заснеженному тротуару в направлении высотных жилых домов, тёмными прямоугольниками возвышающихся вдалеке.
Чем больше она работала, чем дальше уносилось время, тем нестерпимее беспокоила Леру необходимость и — казалось — невозможность понять и почувствовать, на своём ли она пути и верно ли всё, чему посвящает она каждый свой день. «Кем же мне быть, Господи, кем мне быть?», спрашивала она душой в миллионный и тысячный раз и не находила ответа. «Подскажи мне, выведи, точно за руку, из сомнений и беспокойства; я хочу знать, для чего рождена, — для чего Ты меня сотворил». И всё ей казалось, в недоумении и испуге, что Он стал глух, вдруг покинул её, отвернулся. Она не гнала эти мысли прочь, едва лишь заметив их; она вглядывалась в них с интересом, с настороженным любопытством, прислушивалась к себе — так ли это? Правда ли? И тогда слышала, как что-то шепчет, что это обман; кто пытается обмануть её? Её же собственный страх, неверие, слабость? Лера не знала; и она продолжала искать ответы,
«Ты дай же мне сил осознать, для чего я и кто я; я столько об этом просила — но всё ещё путаюсь, сомневаюсь, не знаю. Я всё здесь люблю — всё, что есть в Твоём мире прекрасного; но где в точности мое место среди всего этого?»
Лера шла к своему дому, ещё видя прямо перед собой службу, на которой побывала, чувствуя запах ладана и слыша пение; ей становилось легко и светло от этого, и только одно было огорчение — молиться искренне и по-настоящему в церкви у неё всё ещё не выходило. Она и сама не верила тем словам, что произносила, она стремилась прочувствовать их, но никак не могла.