Это означало, что там, впереди, должно ожидать её что-то ещё — пока тайное, непредсказуемое, как погода в мае, — то ли грозное и холодное, тёмное и зловещее, то ли ласковое и солнечное, нежное и прозрачно-голубое, как утреннее небо… Яна вглядывалась в эту даль, но солнце так слепило ей глаза, что она ничего не могла разобрать. Какие ещё бури и грозы предстоит пережить ей, сколько ещё молний будет рассекать её небо на сотни осколков, сколько грома прогрохочет над самой головой, сколько ещё при ней успеет облететь листьев и раскрыться почек?.. Яна хотела сосчитать их все, чтобы знать точное число и ничего не бояться, не бояться неизвестности, — но и, в противоположность этому, она не хотела знать: также чтобы не бояться.
Она встала в то утро, сдвинула тяжёлые тучи штор, распахнула окно, и в комнату ворвался прохладой майский зелёный ветер, а солнце, успевшее уже подняться и прогревающее теперь просыпавшийся воздух, сияло в окнах дома напротив. Всё тогда в душе у Яны начало оживать, словно отзываться на какие-то невидимые для глаза импульсы, волны, и она почувствовала хорошо знакомое ей желание полностью слиться с миром; она захотела даже написать что-нибудь — но вместо этого захлопнула вдруг окно и села вновь на постель.
Что же таит в себе будущее? Не оставляю ли я прямо сейчас, на глазах, в прошлом самую лучшую пору своей жизни? Не стоит ли мне разрыдаться, не желая отпускать её?.. Но ведь она всё равно уйдёт.
Пролетел этот год — быстрее ли, медленнее, чем предыдущий? Нет, — так же промелькнул, как облако растаял, сменился другим облаком…
*
На торжественное вручение дипломов в актовый зал Старого гуманитарного корпуса пришло в тот раз столько людей, что все они уже и не помещались, а всё продолжали приходить, так что и двери решено было не закрывать. Говорили, что это последний для корпуса год, что летом начнутся работы по его сносу, и, хотя немногие действительно верили в это, желающих взглянуть на, вероятно, последнее вручение дипломов бакалавра филологии в Старом гуманитарном корпусе оказалось неожиданно много. На возможность сноса указывал и тот факт, что впервые вручение назначили на самую середину мая, в то время как всегда оно проходило только в конце июня.
Но это и к лучшему, думала Яна: чем быстрее отстраниться, закрыться от всего этого тяжёлого, трудного, мучительно трогающего душу, от всего этого сентиментального и болезненного — от прощания — тем лучше.
Она вошла в переполненный актовый зал — и лица однокурсников, уже такие взрослые, и радостные, — и всё ещё такие же испуганные, какие были сперва в четвёртом классе, потом в девятом, потом в одиннадцатом, закружились перед ней. Яна вдруг представила их всех в старости зачем-то; эта мысль занимала её, пока она искала Лизу.
Большие старые часы показывали без десяти двенадцать.
Яна подумала ещё о слове «волнение» и улыбнулась тому, насколько верно оно отражает само это чувство; в её душе в тот момент действительно как будто поднимались и опадали волны, накатывая и вновь отступая. Толпа, через которую она с трудом пробиралась к Лизе в противоположный конец зала, напомнила ей о другом дне — о первом сентября самого первого в её жизни курса, о празднике в актовом зале Главного здания…
— Дорогие выпускники филологического факультета Университета и дорогие гости! — прозвучало, едва она села рядом с Лизой. — Мы приветствуем вас на торжественной церемонии вручения дипломов бакалавра филологии…
— Слово предоставляется декану филологического факультета Университета…
— Сегодняшний день в вашей жизни особый… Позади у каждого из вас четыре года… Впереди вас ожидает…
Слова и долгие торжественные формулировки сливались в одну, звучали далеко, время будто застыло и растянулось…
— Анна Андреева выступит с песней…
Дрожащий, взволнованный голос, звонкий и мелодичный, совершенная тишина в зале, стрелки часов — по-прежнему замершие на без десяти двенадцать.