Смешались и стихли.
— До свидания, Яна… Лиза…
— И что это случилось с жуком? — смеясь, спросила Лиза, когда они спускались по лестнице.
Яна ничего не ответила ей. Только быстро и незаметно обернулась, будто поправляла волосы, в самом низу лестницы, и посмотрела наверх, через заворачивающие вправо прямые блестящие перегородки перил — сверху, оперевшись на них и перегнувшись, смотрел на неё Холмиков. Яна взглянула на него на сотую долю секунды, — и уже отвернулась, и продолжила идти вперёд, к выходу из корпуса, на крыльцо, к кустам сирени, к запаху недавнего дождя — но всю дорогу у неё перед глазами стоял тот секундный кадр: его лицо, маленькие глаза, внимательно вглядывающиеся в первый этаж, в них, спускающихся и уходящих навсегда, плотно сжатые тонкие губы, глубокая морщина на лбу — он знает, что больше никогда не увидит ни её, ни Лизу. Он рад этому и несчастен. Он думает сразу обо всём: о своём прошлом, о филологии, о том, что же самое важное в жизни, о литературе, о выпускниках этого года — какая их ждёт впереди дорога, и зачем они не хотят прямо сейчас понять всё то, что он понял о себе только в тридцать пять лет? Он думает о Лизе, о тёмном пиве, о разговорах, которые вёл, о науке, о новом корпусе. Он думает о Яне и её книге. О собственном будущем. И всё это было в одной той секунде, и всё это было заметно. Хорошо, что она обернулась, поправила волосы. Хорошо, что он всё-таки перегнулся через перила, чтобы посмотреть, как они уходят.
А они взглянули в последний раз с крыльца корпуса на сияющее под солнцем Главное здание Университета глазами студенток — но вот они уже моргнули, на секунду сомкнули длинные верхние ресницы с короткими нижними, и тёплое красноватое пятно заслонило эту весеннюю картину, — и в следующий момент, когда веки распахнулись и на сетчатке вновь отпечаталось перевёрнутое синее небо, сияющий шпиль и кремовое, как торт, Главное здание — это всё уже было совсем из другой жизни. Не их, уже чужое, уже принадлежавшее другим, незнакомым людям.
В воздух летели чёрные шапочки, летели не один раз, пока не выходил, наконец, удачный кадр. Обнимались на фоне Главного здания, утопающего в весеннем цветении, обнимались на фоне и корпуса, и все чувствовали — лишь благодарность, лишь благодарность в конечном счёте и остается, а всё, что случалось плохого, не забывается, но и значения более не имеет.
Подходили девочки из других групп, обнимали, и снова летели шапочки, и снова Главное здание выступало фоном для кадров, и несложно было в ту же секунду, когда они делались, представить себе взгляд на них спустя годы…
Территория не пустела, по-прежнему чёрные мантии мелькали перед глазами, развевались на ветру, и доносились отовсюду и смех, и восклицания, и поздравления, и «Как мы смогли?..» и «Как дождались-то?»
Яна и Лиза удивлялись тому же. Группа их разошлась, но они уходить не спешили. Присели на ступени крыльца, помолчали. Лиза закурила.
— Он совсем уже чужой, да? Не наш. Другой, — произнесла она, задумчиво глядя в сторону Главного здания и, говоря «он», имея в виду Университет.
— Да, — не сразу отозвалась Яна, — совсем другой. Как будто мы моргнули, а тут за секунду все поменяли, заменили декорации, как в кинопавильоне, и поставили новое Главное здание — такое же, но не то.
— Да, именно.
Лёгкий ветерок шевелил их волосы. Лиза выдыхала сладковатый дым женских сигарет, и он плыл по воздуху, смешиваясь с сотней других запахов. Говорить было трудно и не хотелось. Примерно одинаковые мысли проносились у каждой в голове, но в то же время они были и совершенно противоположны. Яна уже тревожилась: что ждёт её впереди, после поездки, моря и солнца, и нужна ли она вообще… И что такое её книга? И почему она знает точно, что будет писать и дальше? Опять в ней поднимались волнами противоречивые, трудные чувства, как и всегда. И радость, и печаль, и нежность, и слезливая тоска с жалостью из-за неясных каких-то образов, и миражи надежд, далёкая водная гладь, блестящая на солнце, тысячи перекрещивающихся путей, уходящих далеко за горизонт, миллионы дверей, облака, плывущие над всем этим по небу, сменяющие друг друга мечты, разноцветные калейдоскопы, — всё это и много больше, чем она сама могла бы понять или записать. Всё, всё будет где-то там, — когда-то, однажды, в каком-нибудь городе… В каком-нибудь году… И Яна уже почти не видела пышно цветущих кустов прямо перед собой и Главного здания слева и чуть вдалеке.
Она думала ещё обо всех студентах филфака, которых когда-либо знала. Думала об одном своём ощущении, которое на протяжении четырёх лет не оставляло её, — ощущение, что она попала в фильм. Да, все они, их лица, эти улыбки, причёски, одежда, их смех, и поступки, и эта дружба, и всё, всё, что случалось, было будто из фильма, будто из мелодрамы о молодых, вечно пьяных, с широкой душой и с гитарой в руках. Или же фильмы ни капли не лгали? Выходит, они лишь отражали объективную реальность, ничуть, ничуть не приукрашивая её?.. Но вот и заканчивается этот фильм, вот уже и меркнет картинка.