***
Яна сидела в пустом купе поезда у самого окна, и мимо неё проносились золотистыми солнечными пятнами луга, поля, рощи, леса. Далёкое лазурно-синее небо, всё покрытое пеной лёгких облачков, напоминало утреннее море. Яна прикрыла на секунду глаза и всей кожей ощутила прикосновение солнечного тепла и тоненький ручеёк прохладного воздуха, ветерка, задувающего в приоткрытое окно. Колёса поезда стучали размеренно и спокойно, отдаваясь сердцебиением у Яны в груди. Она слилась с этим составом, несущимся по узким бесконечным рельсам в будущее, и чувствовала лишь спокойствие и счастье. Не совсем даже счастье — она ощущала какую-то неописуемо лёгкую пустоту — ничего более не переполняло душу, не тревожило, не стремилось вырваться наружу и не просилось на бумагу. Не было у неё впервые за долгое время ни одной мысли, ни одного надоедливого образа или воспоминания. Чем дальше она ехала, тем сильнее чувствовала разрыв между ней и всем её прошлым. С каждой секундой оно оставалось всё более позади, делаясь нереальным, придуманным. Ей уже начинало казаться, что всё было сном. Всю жизнь её не оставляло это чувство: только лишь что-то заканчивалось, и она уже видела это сном, мелькнувшим кадром, как будто его и не было вовсе.
Ни мечты, ни воспоминания не захватывали её теперь — она растворялась в сиюминутных чувствах, в созерцании проплывающего пейзажа — кадры его сменяли друг друга так быстро, как всё, что случается в жизни. Вот мелькнула извилистая речка, блестящая под солнцем, вот промчались мимо кусты, вот заискрилось озеро — и пропало, вот пролетела стайка птиц, вот какая-то деревенька и дети играют с ведёрком в траве. Лёгкий ветерок навевал сон. Яна снова закрыла глаза, и тогда погрузилась в какое-то затуманенное полузабытье, точно в гипноз. Неясными далёкими образами приходили картинки из прошлого: крыльцо их университета — их корпуса — залитое весенним солнцем; дождевая пелена над Главным зданием, туман, окутывающий, съедающий шпиль, всю верхушку; большие панорамные окна и вид из них на Москву; гулкие поточные аудитории, стены в трещинах и потёртостях, осыпающаяся штукатурка, кривые и сломанные стулья; длинные коридоры, особенно странные по вечерам… Вот Лиза подошла и рассмеялась своей наивно-детской улыбкой и подмигнула ей небесно-голубыми глазами… Холмиков поставил кипятиться чайник, раздав всем пластиковые стаканчики с заваркой… Максим, добрый, с большими круглыми глазами за стёклами очков, благодарил её за что-то, потом — книжка на длинной белой полке в магазине… С неба летели письма… С папкой бумаг под мышкой и в длинном пальто скрылся за поворотом к корпусу философского факультета Роман… Образы закружились в безумной карусели, переплетаясь и сменяя друг друга, колёса стучали размеренно, и Яну покачивало, а солнце играло бликами и тенями через её веки, рисуя узоры на сетчатке глаза, усиливающие странное ощущение гипнотического сна. Она ясно чувствовала где-то внутри, в глубине души, что всё кончилось. На смену тем образам постепенно приходили уже тишина и пустота: не холодная, а чистая, светлая. Теперь всё по-настоящему было позади. Завершился этап, большая глава жизни. Пусть и у неё наберётся достаточно горьких сожалений обо всём упущенном за четыре года, обо всём не сделанном, о каждом не-заведённом друге… Но самое важное она обрела.