И Ксения вновь открыла книгу, чувствуя, как тупое отчаяние заполняет её душу.
Слезы подступили близко-близко и сдержались с трудом. Что-то теплое разливалось внутри, как будто отчаяние соединилось всё с той же острой, странной любовью. При этом далеком, смутном чувстве, что любовь — странная, а, соответственно, подсказывал чуткий внутренний голос, и она сама — Ксния — странная, Ксюша одну слезинку всё-таки не сдержала, только сама не понимала, отчего плачет. Ей казалось — нет плана работы, и нечего будет сказать, и Холмиков не одобрит это, и хаос воцарится повсюду, ведь и последний весенний семестр четвертого курса много ближе, чем она думает, а необходимого начала всё ещё нет, и зимняя сессия приближается, — и едва ли она понимала, что та слезинка скатилась по щеке по причине совершенно другой. Странная, странная — вот, что это была за причина, неясное чувство, не понятое до конца, оно замаскировалось под сотню других неприятных чувств и предчувствий. Но в самой своей сути оно было таким. Странная — вся её бесконечная любовь к военной лирике. Странное — желание писать именно о ней. Странная — эта книга, лежащая на постели и открытая Ксенией за всю жизнь уже бесчисленное количество раз. Странная — вся она. Неправильная, лишняя даже и на филфаке, где каждый странен по-своему. Странно и стыдно любить то, что любишь, странная и стыдная вся твоя душа, всё то, что составляет тебя настоящую.
Это вызвало слезы, но тут же спряталось и ускользнуло, так, чтобы Ксения не сумела ясно увидеть это, задуматься. Да и едва ли она бы смогла — её любви лет было почти столько же, сколько и ей самой, и вдруг, в одну секунду поставить всё под сомнение, открыто устыдиться перед собой за себя же — даже и с тем, чтобы потом это принять, и полюбить вдвое сильнее, — на это не хватило бы ни духа, ни сил. На такое требуются месяцы, годы. У Ксении была одна ночь.
И потому она только удивлялась скатившейся вдруг слезинке, расстроенная, волнующаяся, и невыразимо отчего-то страдала.
В книге, лежащей перед ней на постели, было всё. Это было и детство, и начальная школа, и каждое девятое мая там — актовый зал, и сцена, и родители, и учителя, которые все наперебой хвалили её, и ещё глаза стариков — все в лучиках, глубокие, такие бледные и прозрачные, полные слез, и небо было таким же; те дни — особенные, оставшиеся в детской памяти чем-то торжественным, ярким и радостным; всегда в те дни сияло солнце, и звучала музыка — удивительная, она не была похожа ни на какую другую. Мама говорила, это марши, это «песни тех лет». И шары летели в безоблачное небо, и полосатые ленточки украшали всё, всё вокруг. А потом, на черном майском небе, озаряя толпу, вспыхивали горящие всеми красками цветы, искры, звёзды.