Это даёт — зрительно — дополнительную свободу воображению, позволяет ему работать усиленно, дорисовывая картину, которая ведь кажется лишь наброском, черновиком, — даже если и не является им, — торопливой записью на салфетке, отрывком услышанной где-то речи, случайным кадром, выхваченным из фильма
Обрывочность и незавершённость во всем; смешение. Это и как свобода, становящееся бесконечным творчество и со-творчество, не желающее хоть когда-либо завершить себя точкой, это и глубина, проявляющаяся как бы в недосказанности, — это и как хаос, путаница, поверхностность, спешка. Черкануть строчки, скорее оставить их в информационном поле будто вырванной из блокнота страницей, потому что некогда оформлять, новые идеи и бесконечные дела уже зовут. Нет желания тратить время на заглавные буквы и чёрточки. Время убегает, оно ценнее всего. Культ убегающего времени, уходящей молодости. Если и не «умереть молодым», то уж вволю предаваться ностальгии и мечтам — об уходящем, уже ушедшем и о том, чему ещё предстоит только — однажды — уйти.
И всё это — в одной отсутствующей точке, в игнорировании всех тире и запятых
Мелочь, говорящая обо всём
Подсознательное нежелание ставить точку и — даже — делить то, что представляется целым, на части запятыми.
Стихотворение как отражение одного чувства, порыва, который не должен быть разделён ничем, — так чувствуется
Непрерывный поток сознания
Несмолкающая просьба в глубине души: не заканчивайся, не заканчивайся, не заканчивайся — строка, строфа, жизнь
Так размышляла между делом Яна, и, наблюдая за некоторыми из известных в сети поэтов несколько пристальнее, чем за прочими, ясно видела, насколько они — ставящие моноспектакли по собственным стихам, ездящие в туры по России, записывающие аудио- и видеоверсии стихов и пишущие о современности — обгоняют совершенно всех, и известных прозаиков, и других сетевых и толстожурнальных своих коллег. И в таких она верила, и радовалась, что они существуют; за ними, казалось, и было будущее поэзии.
Об этом — о современном литературном мире, обо всех его несовершенствах, уродствах, немногочисленных достоинствах и собственных, смутных и робких ещё, надеждах что-то в нём изменить — Яна думала, вероятно, даже больше, чем следовало. Но однажды, не раз упрекнув себя же саму в зависти и предвзятости, насмотревшись сполна на чужое и поразмышляв над тем страхом, который вызывало в ней слово графоманство, Яна перестала всё же мучить и без того расстроенные нервы походами в отдел «современной российской прозы»; прекратила она и изучение интернет-порталов, и сосредоточилась полностью на собственных идеях, текстах, в которых пыталась эти идеи воплотить, и на чтении классической литературы. Кроме того она вспомнила и несправедливо забытую ею вечную истину, заключающуюся в том, что время смоет всю грязь, что в конечном счёте останется только золото. Всё просеется через время, и навсегда сохранится лишь то, что действительно важно. И когда Яна вспомнила это, её неуверенность, раздражённость и отчаяние постепенно сменились силой, вдохновением и любовью.
Спустя полгода у Яны, по-прежнему не считавшей нужным обсуждать это с кем-либо, накопилось внушительное количество очерков о факультете и рассказов, несвязанных с ним.
Однажды ночью, когда Яна ложилась спать, внезапно ей в голову пришла фантастическая, как показалось на первый взгляд, — и продолжало казаться до самого последнего момента, — идея-мечта. А что, подумала Яна, если издать книгу очерков о факультете и отправить её тем, кто в ней — действующие лица, — точнее, их прототипам? Как что-то неразрывно связанное с этим, Яна тут же вспомнила о человеке, казавшемся ей на тот момент важным… Как читал бы он эту книгу… Что бы думал… Так Яна пролежала без сна долго, и её воображение рисовало причудливые картины, заставляя сердце биться сильнее, а разум верить в возможность осуществления этой мечты.