Блинников встал, взял портфель и вышел из аудитории.
Макин прервал зазвучавшие после завершения лекции глупые аплодисменты и зашагал к выходу. У самой двери он столкнулся с одной особенно спешившей студенткой.
— Извините, прошу прощения, я случайно… — повторяла она. При столкновении у неё из рук выпало несколько листков. Макин машинально посмотрел на пол, на них; девушка в ужасе взглянула туда же, заранее зная, что там.
На одном крупно и ярко был нарисован овощ — большой конусовидный хрен с зелёными листиками, с глазами, носом и ртом, в очках и с книгой под мышкой, и надпись сверху: «Хренцен».
Секунду девушка в оцепенении смотрела туда же, куда и Макин, а затем, опомнившись, бросилась собирать выпавшие листки и выбежала из аудитории, не оглядываясь.
Макин спокойно вышел вслед за ней.
«Хренцен, — крутилось у него в голове, — Герцен-Хренцен…», и смеющееся лицо овоща в очках стояло у него перед глазами.
На крыльце у выхода из корпуса Макин вновь заметил Блинникова. Дождь к тому моменту закончился, и почти стемнело. Главное здание призрачно сияло сквозь изморось, в сыром холодном воздухе стоял запах сигарет. Кучки студентов на крыльце курили, дрожа, и обсуждали прошедший день.
— Александр Викторович, — вдруг донёсся до Блинникова тихий и несколько севший голос. Он обернулся — это оказался Макин.
Они пошли по узкой дорожке в сторону метро, оставляя призрак Старого гуманитарного корпуса и сияние Главного здания позади.
— Эти студенты… Они все… Ведь мы были другими, — произнёс Макин, не нуждаясь в ответе и не заботясь о том, поймёт ли его Блинников.
— Не знаю, — мрачно ответил тот, на секунду удивившись, что Макин заговорил с ним. Они преподавали на разных кафедрах, один — лингвист, другой — историк литературы; ни конференции, ни научные поездки никогда не сводили их вместе. Они только знали о существовании друг друга и изредка здоровались.
— Я выходил из аудитории, и у самых дверей… — продолжил Макин и тихо, будто самому себе, рассказал про выпавшие листки.
Блинников со скрываемым интересом и медленно растущим негодованием выслушал его рассказ. После некоторой паузы он сказал:
— Чёрт бы с ними, Михаил Сергеевич, чего ещё от них можно ждать?
— Это нужно менять… Если сами не понимают, то силой; я считаю, если не ставить им ничего выше тройки, они запляшут. Тогда возьмут, может, книгу в руки.
— Я так и делаю: и это не помогает. Поэтому чёрт бы с ними, ведь они, даже если откроют книгу, всё равно ничего выше тройки никогда не заслужат.
— Это верно, верно… Они всё по верхам, по верхам, всё мельком, и через пять минут забывают. Они считают, это глупость, если я прошу перечислить градоначальников из «Истории одного города». У них на лицах написано возмущение — возмущение, представляете? И они не могут. Молчат, мычат, улыбаются. А я знаю этот список наизусть: ведь это же основа книги, самое главное… Нет, они знают только то, что город называется «Глупов». Им достаточно. И это — стена. И между кем? Разве только между мной и людьми, далёкими от филологии? Нет, между мной и теми, кто учится на нашем же факультете! Это же страшно…