— И чёрт бы с ними, — повторил Блинников, когда они подошли к метро. — И чёрт бы с этим со всем. И хорошо, что так. Не всем дано, Михаил Сергеевич, такое понимание мира, такая тяга к его познанию; пожалуй, жалости к ним может хватить на то, чтобы поставить им «три», чтобы не выгнать — а, может, и стоило бы… А в остальном — чёрт бы с ними. Самые лучшие вещи всегда дано оценить только ограниченному числу людей. Так что и хорошо, и неизбежно, что есть эта стена, что они не пытаются влезть и всё испортить. Жалко только, что нам вообще приходится иметь с ними дело…»
Максим дочитал очерк и взглянул на Женю. Она казалась несколько побледневшей, румянец, вызванный было вином, теперь почти совсем сошёл, а её зелёные глаза потемнели, стали грустными, и Максим пожалел даже, что выбрал именно этот очерк. Но Женя сказала, задумчиво глядя на него:
— Да… Всё точно, очень верно. И Блинников, и Макин — сколько раз я встречала, кажется, именно их… Смотрели с презрением, ставили «три», — и мы были рады, что избавились, — Женя помолчала. — Это грустно. Они же так одиноки! И, конечно, во многом неправы… Но… Я не хочу быть занудной, но готова подтвердить: в их словах о студентах есть доля правды. Могу судить по себе: мне порой трудно сосредоточиться, трудно запомнить большой объем информации. Мы всё меньше думаем, а вместо памяти у нас — облачные хранилища. Я не могу сказать, что всегда уверена в себе — но зато точно знаю, что под рукой есть интернет — и я уверена в гугле, в википедии. Но ведь это и не плохо… В последнее время я много думаю обо всём этом — вообще о современности. Происходящее в мире — в искусстве, в политике, в обществе — всё сильнее пугает меня, большей частью оттого, что я сама не знаю, как к этому относиться. Не могу сказать, что у меня нет своего мнения, но от обилия информации я словно растворяюсь, я как будто уже не способна интуитивно отличить, что правильно, а что нет… И массовая депрессия… Ставшая нормой… Я зануда, да? — остановилась Женя и улыбнулась, хотя ей вовсе этого не хотелось. Она действительно вдруг совсем загрустила, сама того не ожидая, и высказала Максиму всё, что было у неё на душе. Но Максим, разделявший её чувства, был даже рад, что Женя сказала именно то, что сказала. Его беспокоило то же самое, но он мгновенно почувствовал свою силу: он уже опередил Женю на пару лет в поисках ответов. Он заговорил:
— Нет, ты не зануда. Ты полностью права. Год назад я и сам мучился подобными вопросами, и в какой-то момент пришёл к выводу, что ничего не знаю о мире, в котором живу. Всю жизнь — с детства, со школы, и позже, в университете, мы изучаем историю и прошлое — всё, что было до: с нами, и ещё раньше — без нас. Через призму истории должно, по идее, быть проще смотреть на современность. Что ж, отчасти так и есть; и историю необходимо знать. Но я подумал: что мы можем сказать о мире, в котором живём в данный момент? Как мы должны смотреть на реальность, которая нас окружает, и на искусство, и на общественные течения? Что мы знаем о третьем тысячелетии и о нас самих? И я понял, что ничего. Мы не умеем взглянуть на себя и свой век со стороны — так, как привыкли с лёгкостью смотреть на все прошлые поколения. Я ходил и мучился, и меня начало пугать всё, что вокруг: люди, живущие с чувством пустоты внутри, не знающие, как её заполнить, и заполняющие всем подряд, а если там случайно попадается что-то ценное — они даже не замечают. Набирающие силу высокие технологии, реклама по телевизору, где говорится, что постепенно всё вокруг становится приложениями; ты только вдумайся в эту фразу!.. Размывание всяческих рамок, границ — будь то между полами или между понятиями о добре и зле… Во всём так. Безумное смешение всего подряд в одно разноцветное пятно, потеря индивидуальности. И тогда я решил искать информацию в надежде, что наука объяснит мне всё это, разложит по полочкам то, что я угадываю интуитивно… Ты веришь в совпадения? У тебя бывало так, что вдруг, столкнувшись с чем-то в своей жизни, например — ты решила изучать античность, — тут же ты, предположим, на следующий день, видишь объявление о лекции, посвящённой, скажем, актуальности античных текстов в наши дни, или по телевизору вдруг показывают фильм о Трое… Ну так вот, представляешь: только я заинтересовался современным искусством и вообще психологией современного человека, историей, культурой и решил, как говорится, изучить вопрос, но не успел ещё что-либо сделать, так как не знал, с чего начать, — как мне вдруг позвонил мой старый знакомый из Университета, аспирант философского факультета, Роман. Мы познакомились, когда я посещал обязательные межфакультетские курсы, выбрав лекции на их факультете. Он тоже ходил туда — дополнительно, представляешь, хотя у него и так были свои обязанности… Он вообще слушал так много лекций, как мог, был везде и сразу, и, правда что, как губка впитывал информацию. Он мне уже тогда показался необычным человеком, удивительно легко ему удавалось всё, чем он занимался; он всегда внимательно слушал, задавал хитрые вопросы, половину из которых я даже не понимал, а сам только и писал какие-то статьи, работы… Обожал философию. Никогда, представляешь, ни на секунду не сомневался, что за философией — будущее и что она крайне важна для общества. Шутки или критику, мол, чем вы там занимаетесь, всё уже давно придумано до вас, даже как будто и не слышал — настолько казался безразличным. Когда курс закончился, мы совсем перестали видеться с ним, о чем я иногда вспоминал и даже жалел, — но как-то всё мельком, не всерьёз.