Духота усиливалась. Яна стояла, созерцая чьи-то спины различной ширины прямо перед собой: посередине — ярко-красный большой прямоугольник, слева от него — прозрачно-белый, поуже и поменьше, справа — синий, тёмный и похожий скорее на оплывший овал. Вновь захотелось уйти. Облепин стал говорить о своём детстве. Он рассказывал подробно, по-прежнему непринуждённо и весело, и Яне казалось, будто она видит, как он, не придавая этому особого значения, вертит в руках бумажку, или кольцо, или любую другую мелочь, покручивая её в пальцах, посматривая то на неё, то на публику, и всё продолжая говорить. Рассказ о детстве и юности, о бабушке, которая первой, как выяснилось, конечно, лишь много позже, заметила проблески таланта — вернее, лишь склонность, склонность и любовь к чтению, — затянулся, и конца ему не было видно. От душного тепла на Яну нашла сонливость; усталость от прожитого дня смешалась с нестерпимой скукой. Облепин всё говорил и говорил о своей бабушке, о всевозможных профессиях, которыми грезил в детские годы, даже и не представляя, как на самом деле сложится его жизнь, о том, как удивительно она всё-таки сложилась. Яна всё вздрагивала, окутанная своей скукой и нерешительностью, и всё оставалась на месте; ей было уже скучно до тошноты, душно до тошноты и — кроме того — ко всему прибавилась унылая тоска; «встреча с писателем» не в первый уже раз оказалась мероприятием удивительно неинтересным, и этого было жаль.
Наконец Яна, собравшись с силами, повернулась в пол-оборота. Толпа напирала на неё сзади, но расступилась бы охотно, сделай Яна хотя бы один шаг. На одном её месте очутилось бы сразу три любителя поглазеть да послушать, подпихивающих друг друга локтями. Но в тот момент, когда глаза у них уже вспыхнули, а мышцы напряглись, Яна услышала:
— Какой совет вы могли бы дать начинающему писателю или поэту?
Облепин произнёс это быстро и громко, и Яна, замерев, тут же догадалась, что пришло время вопросов и ответов. Часть, в которой приглашенный гость рассказывает о себе, завершилась, и теперь многочисленные бумажки разных цветов и размеров, скомканные, сложенные, скрученные и в форме корабликов, лавиной, волной стекали со всех рядов, с самого верха аудитории, прямо на стол к Облепину. Он получал их, складывал слева от себя, брал любую из них, озвучивал вопрос и затем давал на него ответ.
И первый вопрос прозвучал.
Яна ощутила странную дрожь; вот, для чего ты пришла сюда, говорил голос где-то внутри души, вот, почему осталась; стой же и слушай.
И Яна стала слушать, напрягая всё своё внимания и всю свою память, чтобы уловить и запомнить каждое слово. Она стала слушать Облепина — чьих книг не читала и чей бесконечный рассказ о бабушке и о детстве чуть не заставил её заснуть. Чем было для Яны его мнение? Какой оно имело вес? И стоит ли слушать того, о ком ничего не знаешь и к кому ничего не испытываешь, лишь потому, что больше некого? И Яна хотела бы, хотела бы в одно мгновение сделаться сильной, смелой и независимой, уверенной в себе настолько, чтобы, презрительно усмехнувшись, уйти прочь. Но вновь она замерла на своём месте — маленькая и робкая, она будто увидела далёкий солнечный луч, услышала, как кто-то зовёт её по имени из глубины времени, как чья-то рука тянется к ней через все преграды и расстояния, чтобы помочь и направить; соблазн был слишком велик; невозможно было не поверить в эту чудесную призрачную надежду. Едва ли не первые слова понимания, слова, прозвучавшие на одной частоте с Яной, слова, которые отозвались у неё в душе по-настоящему, не прошли только лишь над сердцем, поверхностные, а проникли внутрь. Необходимые слова; пусть и непроизвольный, косвенный — но контакт с человеком из того же мира. Казалось, она пришелец, не помнивший, как очутился он на Земле, и вот — вдруг перед ней кто-то такой же. Впервые за долгое время её уши уловили нечто определенное из сонма голосов и гула бессмысленных звуков; впервые бесцветная безучастная гримаса сошла с её лица, и всё оно ожило, и стало в точности таким, какое бывало у однокурсниц на семинарах по английскому языку.
— Что ж, — заговорил Облепин, — на самом деле, всё много проще, чем кажется. Но, с другой стороны, и сложнее. — Пауза. — Во-первых, маниакально любить литературу. Русскую, зарубежную, классическую, современную — вы должны любить и читать её всю. Это как раз тот случай, когда количество прочитанного может дать качество написанного. Но нельзя просто читать её, будто вы робот. Повторяю: маниакально любить. Сильнее, чем прочие люди. Чувствовать, что ваше сердце навсегда остаётся с ней — как бы это ни звучало. Думаю, это чувство либо есть, либо нет, и если в процессе чтения, после ознакомления хотя бы с материалами школьной программы у вас оно не возникло — не думаю, что вы будете настоящим писателем или поэтом. Откровенно говоря, это абсурд. — Облепин помолчал. — Во-вторых, не завидовать. Никогда не завидовать. Не смотреть на Петрова и не думать: «Вот же чёрт эдакий, ведь это