Высокий, среднего телосложения шатен с карими глазами, он, однако, не был красив так, как бывают красивы герои романов и фильмов; весьма тонкие черты лица, маленькие глаза и очки, которые он иногда надевал, вместе с уже немного заметной лысиной позволяли обладающему воображением человеку представить Холмикова много лет спустя — осунувшимся, измученным текстами, вспоминающим юность преподавателем; никому из тех, кто имел изначально соответствующие мысли, он не нравился по фотографии, а только разочаровывал. Но не то оказывалось при знакомстве. Любой неизбежно бывал покорен необъяснимым мягким обаянием и исходящей, будто сияние, доброжелательностью, освещающей всё вокруг. Неторопливые, точные, кошачьи движения, в которых чувствовалась необъятная любовь к себе, к жизни и удовольствиям; раскованные, удобные позы, в которых он сидел, периодически меняя постановку ног, расцепляя или, наоборот, смыкая пальцы в замок, легкая улыбка на губах. Семинары, которые никогда не назначались им раньше трех часов дня. Костюм, сидящий точно по фигуре, элегантный, всегда аккуратный. В присутствии Холмикова всем становилось легко, спокойно и как будто уютно — испуганным и уставшим студентам при взгляде на него казалось, что существуют в мире и вкусные ужины, и увитые плющом веранды, и ласковый плеск морей, и вина в звенящих бокалах; это было лишь смутное, непонятное ощущение, но каждый неизбежно улыбался отчего-то в ответ на улыбку Холмикова и хотел поделиться с ним мнением, проблемой или мечтой.
Так улыбалась и Яна, прислушиваясь к беседе Холмикова и Лизы; начало второго курса, казалось, неожиданно пообещало впереди что-то яркое, радостное — Яне, которая имела привычку видеть горизонт затянутым сумеречной дымкой, облаками или туманом. Но даже и теперь, полная радостного вдохновения, в глубине души Яна чувствовала — и смогла бы заметить это, если бы внимательнее прислушалась к себе, — как что-то её беспокоит, будто чья-то едва заметная тень в углу комнаты, будто светящаяся точка в темноте, ускользающая, стоит лишь попытаться сфокусировать на ней взгляд.
Через некоторое время свет погас, и единственная маленькая лампочка зажглась над сымпровизированной сценой. Гулким голосом Дмитрия зазвучали стихи и стали заполнять постепенно небольшую гостиную. Лицо его в ту секунду показалось вдруг Яне родным и давно знакомым.
Ей хотелось сохранить тот вечер в памяти во всех деталях. Поэзия, гулко звучащая в старинной гостиной, погружённой в полумрак, деревянная лестница в конце комнаты, заваленная ненужными вещами и ведущая в неизвестность, и ни на секунду не угасающее чувство, что все они в Главном здании Университета находятся точно в замке. Яна, привыкшая думать метафорами, оборотами из романов, тут же представила, как бы она записала свои мысли о том вечере, и постаралась запомнить их такими: «Я посмотрела по сторонам. Вот мы все: молодые, полные мечтаний, чувств и планов, полные надежд и грез, вот мы все — посмотрите на нас, посмотрите, кто-нибудь! Я так хотела бы описать нас в стихах, увековечить в своих строчках, зашифровать наши жизни в тысяче метафор, срифмовать наши судьбы и время, как бы я хотела этого… Чтобы у кого-нибудь выступили слезы от прочтения этих строк. Но я всего лишь сидела там и смотрела по сторонам. И видела лишь молодость, лишь юные, полные жизненной силы дýши. Такими мы были тогда, и я так ясно видела, как то мгновение, частичка истории ускользает у меня из рук, точнее, я никогда и не держала её в руках… Я видела, как она уносится вдаль, в будущее, увлекая нас за собой, ничего не оставляя, кроме воспоминаний, которые никогда не отражают действительность такой, какой она была».
Задумавшись так, Яна не замечала и половины происходящего, которое так стремилась запомнить; стихи давно уже звучали где-то очень далеко от нее, а сама она унеслась мечтами то ли в прошлое, то ли в будущее.
2
Маяковский остался позади. Новая зима началась в Москве, и Университет засы́пало первым снегом, а на фоне пушистых снежных шапок показались уже первые шапочки с помпонами на хорошеньких, на столь различных головках девочек-студенток.
Но не было среди них одной, светлой и ясной, не было уже две недели, и отсутствие её так же заметила лишь одна — темная и беспокойная.
Лиза исчезла.
И третья неделя, первая зимняя неделя началась в Университете для Яны как одинокая и странная.