— Вам что? — вновь раздался скучающий голос.
— Ролл-сэндвич с курицей и эспрессо…
Молодые люди отошли.
Купив воду, Яна долго ещё, в некоем оцепенении, стояла неподалёку от буфета и смотрела им вслед. Она видела, как они свернули к гардеробу, накинули куртки, а затем затерялись в толпе у выхода.
Яне стало нехорошо. Она чувствовала дрожь, чувствовала, как стучит сердце и как нервные импульсы искорками, иголочками пробегают по всему телу. Всё невысказанное, всё воспринятое за время лекции и услышанное теперь, всё существующее в мире и окружающее её, составляющее жизнь — вообще и жизнь её страны — в частности — всё это как-то разом стало наполнять её душу неясными ощущениями волнения, желания действовать. Она, не знавшая о политике много, всякий раз, когда разговор касался тем политических, начинала сильно волноваться — важно понять и вникнуть, важно думать и не быть безучастной. Особенно важно ей.
Яна подошла к обтрёпанному рыжему дивану, скосившемуся несколько вбок, и в бессилии опустилась на него.
Что-то всё кружилось и мучило, сплеталось между собой новыми идеями. Воспоминания и опыт знакомства с людьми старшего поколения что-то шептали, и Яна, напрягая все силы, старалась разобрать отдельные слова. Наконец, чтобы успокоить и прояснить собственные мысли и упорядочить хаос, она взяла телефон и зашла в «Заметки».
«Оказалось, что дети 21 века, — подумав секунду, стала торопливо печатать Яна, — из-за обилия и доступности любой информации, всюду с рождения окружающей их, выросли напрочь лишёнными умения интуитивно определять, где ложь, а где правда, выросли без того особенного, необъяснимого чутья, позволяющего угадывать всякий раз, что скрывается между строк. Они, добрые и открытые сердцем, всё готовы были принять на веру, принять за чистую монету, и потому во многом заблуждались, теряясь в информационном пространстве, — в отличие от поколения их родителей, привыкших за долгие годы советской жизни к тому, что от них постоянно что-то утаивается, а потому относясь с недоверием к любым новостям и мнениям.
Но безусловно встречались и встречаются исключения среди и тех, и других, а положительный результат может быть достигнут — и достигается, — если человек всерьёз вдруг задумывается и начинает читать различную литературу в попытке действительно разобраться в безумии окружающего его мира».
Записав так, Яна выдохнула, будто ей действительно стало легче физически.
Текст, сырой, чересчур эмоциональный, которому суждено было, вероятно, через некоторое время и вовсе отправиться в «Корзину», вновь, будто губка, вобрал в себя всё.
***
Хлопнула дверца такси, и автомобиль заскользил по грязным улицам, постепенно удаляясь от окраины города и приближаясь к центру, оставляя позади территорию Университета, бескрайнее пространство, зимой особенно пустынное.
Тепло и полумрак заднего сиденья создавали приятное ощущение уюта и безопасности; водитель казался неприметной тихой тенью; он не произнёс ни слова и не включал музыку; Москва за окнами играла огнями, мелькала сияющими щитами рекламы, проносилась машинами. Пошёл снег, и, засыпаемые им, сотни пешеходов закрывались шарфами и спешили прочь. От этого Лиза почувствовала вдруг непередаваемую радость — наблюдать за ними и за улицей из окна такси было едва ли не самым приятным чувством на свете; ей не нужно, прячась от ветра, бежать к метро; ей не нужно в душной толпе нестись в подземелье через весь город; ей не нужно сверяться с расписанием, ожидая на остановке; нет, она вышла из Старого гуманитарного корпуса, пересекла шоссе, захлопнула за собой жёлтую дверцу — и ни одна забота внешнего мира, ни одно его неудобство уже не коснутся её. Вскоре, когда такси пересечёт перегруженный центр, покажется вдали светящаяся иголка Останкинской телебашни, и ещё дальше, ещё дальше — к району Медведково, и там, в высотном жилом доме, будет ждать её Лера. Как чудесно иметь деньги! Это чувство растекалось волной удовольствия по всему телу; жизнь казалась сверкающей игрушкой, бытие — гармоничной цветной картинкой, и Лиза нравилась сама себе, и город нравился ей, и таксист казался прелестью, и Лера — лучшим другом на Земле. Она не чувствовала себя жалкой, подавленной бесконечными лишениями и ограничениями — вызвав такси, она ощутила в себе великую, бесконечную силу, ощутила себя человеком, чьи желания значимы и кто сам же способен удовлетворить их. Корпус вместе с английской кафедрой и со всеми их рассуждениями о том, почему в предложении нельзя употребить because, остался позади, будто страшный сон. Жизнь искрилась и звенела музыкой, жизнь была во всём, кроме того сна, но он остался уже в прошлом, а о моменте, когда он начнётся вновь, Лиза никогда не думала. Нужно было решить, вино какого сорта купить в маленьком продуктовом магазинчике на первом этаже того дома, где жила Лера… Как хорошо иметь магазин в том же доме, где проживаешь! Как хорошо думать не о значении слова «because», а о сортах вина…