Однако эти мысли не успели по-настоящему завладеть ей. Время таяло на глазах; книга, укутанная в шарф и лежавшая тихо на дне сумки, необъяснимо, будто магическое кольцо, притягивала Лизу, не позволяя думать ни о чём другом.
Едва раздевшись, она вынула книгу и с ней в руках, будто с неким живым существом, на которое поглядывают с опаской и держат осторожно, прошла в комнату и села на край дивана, полная тревожной, волнительной грусти.
Лиза не зажигала света, и квартиру наполнял зимний сумрак. Просидев с полминуты, отрешенно глядя в него, она стала чувствовать, будто он вползает ей в душу — и тогда лишь потянулась испуганно к выключателю и зажгла одну только маленькую лампочку на стене над диваном.
Неяркий желтоватый свет мягко осветил сине-серую, дымчатую какую-то обложку книги, которую Лиза рассмотрела теперь. В самом верху её, посередине, едва заметная, будто тающая, была видна некая надпись. Лиза вгляделась. «Любовь к слову», — утопало как бы на облаках, в тёмных серо-чёрных тучах, на краешке небес. Чуть ниже, от самого левого края до правого протянулось длинное серое здание в одиннадцать этажей. Желтоватым горели редкие маленькие окошки, вокруг была ночь. Внизу, как бы на той земле, где стояло здание, поместилось непосредственное название книги: «Факультет», причем первая буква «Ф» как-то двоилась, так что Лизе показалось сперва, что это двоится у неё в глазах. Название было крупным, тёмно-серого цвета, и отчетливо выделялось на совершенно чёрном фоне. Ещё ниже, под ним, тонко и бледно, как бы от руки было написано «Яна Аспер».
Следовало теперь раскрыть книгу на той странице, где начиналась глава, невозможная глава, где лежала по-прежнему закладка-открытка с изображением жука… Лиза прикоснулась к обложке, провела по ней пальцами. Кожа ощутила гладкость, но не скользящую, а немного с шероховатостью…
Яна, знавшая о ней всё, Яна, четыре года бывшая другом, — эта мысль не давала вздохнуть, будто бы сдавливала горло; и однако вслед за этой мыслью неизбежно являлась другая: есть книга, и там написали о ней, о её истории, написал человек ей близкий, — всё это походило на большую интригу, всё это требовало внимания, переживания, вздохов и возгласов, оно разжигало любопытство, играло с воображением и путало чувства.
Всё то, что случается обыкновенно с женщинами при просмотре мелодрам или ужасов, стало происходить с Лизой постепенно, по мере того, как, раскрыв книгу, она стала углубляться в текст — и в свои воспоминания. Глава настойчиво, ужасающе правдоподобно описывала всё, что хранилось в Лизиной памяти, тем самым как бы одновременно и стирая её воспоминания, и оживляя их; в воображении Лизы создалась как бы тройная копия: когда-то давно, осенью и зимой, творилась сама история — оригинал; Лиза запомнила её — и воспоминания стали копией; теперь же, переданные в устной форме когда-то Яне, они оказались на бумаге, несколько изменившись из-за впечатлений самой Яны — и стали копией копии; но когда Лиза прочитала историю, — она вновь отразилась у неё в сознании, и тогда всё, что она сама помнила, перемешалось с впечатлениями о прочитанном, и история реальная была уже не отделима от книжной, хотя последняя и соответствовала жизни почти во всём; но она всё равно была вроде как искажённое отражение; таким образом создалась ещё одна копия, и Лиза уже не могла отличить, являются ли кадры, проплывающие перед её внутренним взором, картинками, нарисованными главой, или же они — её живая память.
Если бы Лиза имела привычку задумываться о подобных метаморфозах, возможных в тех областях, где реальность граничит с вымыслом, где литература отталкивается от фактов, где факты перестают ими быть, становясь выдумкой, она удивилась бы, улыбнулась бы тому, насколько сюрреалистично происходящее с ней. Но Лиза не имела такой привычки — подобные рассуждения и мысли привычны тем, кто вообще, так или иначе, имеет склонность к науке, к исследованиям; Лиза же никогда не обдумывала сложных парадоксов, пусть и связанных только с литературой, — для неё и это казалось запутанным, надуманным и излишним. Она любила лишь сам процесс чтения и все те чувства, которые при этом возникали в её душе, но привычка некоторых думать и рассуждать обо всём прочитанном научными терминами казалась Лизе смешной и нелепой и вызывала раздражение, если того же вдруг требовали от неё. Всё, на что иногда у неё хватало сил, было сопоставить некоторые произведения, сходные по тематике, или вспомнить о крупном историческом событии, которое побудило автора к написанию произведения. Путешествие же вглубь истории пугало её; все цифры сливались для Лизы в один бесконечный ряд, имена царей, королей, князей и всевозможных государственных деятелей казались одинаковыми, а слова, кончавшиеся на «-изм», представлялись бессмысленным сочетанием букв.