Она прочитала «Историю» так, как если бы была не студенткой филологического факультета, а обыкновенным человеком, любящим книги. Лиза никогда не стала бы размышлять, насколько хорошо или плохо, с точки зрения литературоведения, удалось Яне выстроить композицию, раскрыть характеры главных героев, передать мысль. Она только со смесью того же изумления и нежелания верить заметила, какие ей встретились в тексте поэтичные описания, удачные обороты — и отчего-то в этом было неожиданно что-то досадное… Читая, Лиза наперёд знала каждое слово, — все воспоминания поднялись в ней, зашевелились, вступили в диалог с отражавшимися в сознании образами; она знала, что скажет и сделает персонаж-Холмиков и что сделает персонаж-Лиза; она знала, чем «История» закончится; она помнила наизусть каждую шутку, запомненную, очевидно, и Яной; она вновь оказалась в тех днях, которые навсегда остались в далёком прошлом; в тех московских улицах, которые были младше современных на два года, в тех секундах, когда такси мчалось по ним и в окне гасло небо — именно так, как больше оно никогда уже не погаснет за всю историю человечества; она вновь была моложе на два года и, готовая улететь, столько в ней было лёгкости и чувства, что и жизнь, и она сама удивительно, утончённо прекрасны, шла по коридорам Старого гуманитарного корпуса, не замечая его убожества; она вновь говорила о поэзии, слушала джаз, мечтала о летней Венеции, выходила из такси, придерживая шубу; всё это стало разрастаться вокруг неё, возникать из-под земли, вырисовываться в воздухе, удивительно правдивое, — и всё-таки это не было реальной жизнью, и персонаж книги неуловимо отличался от самой Лизы, и Холмиков был не настоящим. И она, не желавшая даже слушать о странной границе между художественностью и фактом, всё равно чувствовала это.
Долгое время ни сожаление, ни недовольство не беспокоили Лизу, а история, оставленная в прошлом, оставалась, нетронутая, там; но теперь, после прочтения главы, все преимущества, от которых Лиза тогда отказалась, предстали вдруг в таком ослепительном сиянии и блеске, что она не могла смотреть. Всё — и ужины на набережных в Италии, и вино на летних верандах Москвы, и просмотр старых фильмов в вип-залах кинотеатров, и дорогая косметика, и неторопливые разговоры о красоте поэзии, музыки, живописи — все эти картинки, усилием воли спрятанные от внутреннего взора, вырвались теперь, торжествуя, и закружились, закружили ей голову сверкающим вихрем. Прочитав «Историю», во всей полноте Лиза увидела вдруг подтверждение тому, что она — девушка удивительная, и тогда несправедливость жизни, которая требовала от неё учёбы, работы и терпеливого отношения к дорожному знаку на стене комнаты, показалась невыносимой. Но даже и эта ненависть к себе же самой за принятое тогда решение ни на секунду не отрицала Лизиной совершенности, — разумеется, она оставила Холмикова лишь оттого, что в её чистом и любящем сердце не оказалось места для обмана и сделок; она сумела выбрать любовь; этим Лиза тайно гордилась и в самые даже тяжёлые минуты отчаяния и разочарования. Однако много сильнее этой гордости была разъедающая мысль о награде, о справделивой награде за такую честность и жертвенность, главное — об отсутствии этой награды.
Мысли же о Яне, о прошлом, которое — казалось — связывало их, о нелепости и невероятности настоящего, о непредсказуемости будущего, мрачной тенью ложились поверх всех прочих; Лиза смутно уже начинала задумываться о том, каким будет для неё следующий день в Университете, нужно ли ей сохранять молчание, — но эти мысли были пока безмерно далеки от того, чтобы по-настоящему занимать Лизу; грядущий день казался ей отдалённым на целую бесконечность, — а тот момент, когда раздастся звонок и Лера сожмёт её в объятиях, был почему-то ещё дальше.
Глава 10
Снег за окнами продолжал падать тихо и невесомо, а посреди него висели в воздухе светлячки отражённой незанавешенными стёклами люстры. Разговор не складывался. Лиза начинала говорить что-то и умолкала тут же; казалось, она также почти и не слушала Леру, а только пила вино, периодически задумчиво покачивая бокал в руке и рассматривая, как мерцает в нём рубиновый свет.