Погасив свет, Лера долго ещё смотрела на снег, как бы забыв об усталости, и не думала ни о чём, — но душа её в тот момент обращалась и к миру, к Богу, и к Лизиной душе, и к падающему снегу — и везде искала ответа, подтверждения смутным каким-то чувствам, которые и всегда в ней были; каким-то надеждам, догадкам, предчувствиям; и только когда снег коснулся её и шепнул, что она не ошибается, Лера отвела взгляд от незанавешенных окон и вышла из погружённой в снежный полумрак кухни.
Глава 11. Запасной
За неделю до того на заднем сиденье такси, то и дело застревавшего в зимних московских пробках, где из машинок лепилось нечто цельное, наподобие снежного кома, сидел Максим, чья душа также стремилась отыскать ответы, но даже вопрос не могла сформулировать чётко. Женя сидела с ним рядом, отвернувшись, и смотрела в окно. Они ехали на встречу с Романом, о которой говорили в самом начале октября.
Между тем над Москвой почти уже месяц царствовал ноябрь, и снег, вторые сутки засыпающий шумный, спешащий город, словно стараясь успокоить, остановить его, безмолвно и неоспоримо свидетельствовал о скорой смене власти; зима летела над миром, и уже чувствовались на улицах Москвы её ледяное дыхание, замораживающее всё вокруг, и словно тревожное скрытое её недовольство известной заранее неудачей: замороженная и засыпанная, покрытая льдом и пронизываемая ветрами, Москва всё равно отказывалась замереть, — и её сопротивление не ослабевало ни на секунду; поднималась вся существующая в городе техника, ни свет ни заря просыпались, не обращая внимания на ледяную тьму, маленькие неизвестные никому человечки, незаметные, будто эльфы, расчищая снова и снова дорожки для тех, кому необходимо было позже пройти по ним, покинув дома, доставались из шкафов всё новые вещи, и люди в них оставались похожими на людей, таких же ярких, живых, как и летом, только несколько побледневших; это был непозволительный, невозможный парадокс, оскорбление; Москва отказывалась застыть, как делали маленькие птички в обледеневших лесах, как делали высушенные осенью травы и умершие цветы; Москва разъедала солью сугробы, в которых с готовностью и смирением перед неизбежным утопали сотни городков и деревушек; это повторялось из года в год, и зима, переставая чувствовать себя всесильной, злилась заранее.
Так и Максим злился — но лишь на себя, на что-то ему самому непонятное; то и дело он вынужден был сдерживать странный порыв, поднимавшийся в его душе: выхватить у водителя руль и повернуть обратно, на любую улицу, в любую сторону, противоположную той, куда они направлялись. Встреча должна была состояться ещё в конце октября — но Роман перенёс её, а Максим с тех пор неплохо научился управлять собственным лицом, на котором прежде отражалась всякая эмоция; но тем не менее Женя, глядя на Максима, то и дело замечала его мрачность, ипохондрию, необщительность даже, неизвестно чем вызванную; это сменилось — будто на секунду, обманчиво — прежней весёлостью лишь после того, как в первый раз встреча не состоялась. Однако чем ближе подбирался к ним конец ноября, тем больше напряжения и тревоги чувствовалось словно в самом воздухе, тем мрачнее и раздражительнее вновь становился Максим. Никто из них не осмеливался заговорить об этом; Женя убеждала себя, что всё только чудится ей, а Максим не давал ей почти никакого фактического повода усомниться в этом; все изменения происходили действительно лишь у него в душе, и они к тому же не могли быть объяснены настоящим; сам же он только изредка, как бы не всерьёз, обращался к памяти, пытаясь разгадать причину странного своего настроения.