Именно в этом интуитивном стремлении Максим был безусловно прав, и ему следовало бы прислушаться к приглушённому внутреннему голосу. Есть люди, живущие так, будто не замечают и половины того, что происходит с ними; они не вбирают в себя все оттенки детских и юношеских впечатлений, все сказанные в их адрес слова, они умеют жить настоящим, не связывая себя с тенями ушедших дней и почти не помня о них. У таких людей следы их прошлого тают в душе так же быстро, как и появляются, будто воздушные белые полосы, оставляемые в небесах самолётами. Прошлое же Максима, каким бы классическим примером из психологии это ни посчитали, могло сказать о нём много больше, чем он сам, даже если бы предстало сухой последовательностью фактов. Каждое его действие в настоящем обнаруживало параллель и тайную связь с далёким студенческим днём, или, ещё глубже, с большой переменой во втором классе, с прогулкой в детском саду, с любимой игрушкой. Максим весь состоял из своего прошлого, оно наполняло его, никогда не исчезая бесследно; каждое событие он умел чувствовать глубоко, и любые впечатления навечно оставались храниться в его душе, даже если он и не обращался к ним, считая забытыми.
Максим родился двадцать семь лет назад, первого марта, в Москве в обыкновенной семье; мать его работала учителем истории в школе недалеко от их дома, отец — завучем там же. Родители, оба уже немолодые, всю жизнь посвятив преподаванию, с раннего возраста воспитывали в сыне чувство ответственности, и, замечая его природную покладистость и терпеливость, без труда сумели привить ему любовь к учёбе и трудолюбие. Вспоминая собственное, ещё советское, детство и обучение в школе, родители Максима никак не могли понять, почему современные дети считают чем-то естественным и правильным выбирать, что из домашнего задания делать, а что нет; Максим вскоре и сам не мог уже представить себе, что, если заданы параграфы с первого по десятый или семь номеров по математике, два из которых — под звёздочкой, можно поступить как-то иначе, нежели чем прочитать каждую страницу и произвести все необходимые вычисления.
Строгой дисциплиной и принуждением сам он никогда это не считал. Отчасти и из-за этого большинство одноклассников поддерживало с ним дружеские отношения; половина неизменно подмигивала ему на контрольных работах, а некоторых по-настоящему привлекали его доброта и весёлость, с каждым учебным годом не уменьшавшиеся и не уступавшие место апатии или усталому раздражению. Благодаря такому своему характеру, Максиму удавалось избегать конфликтов также и с учителями, которые все любили его и замечания делали лишь изредка, если он случайно задумывался вдруг у доски и ясно выведенная на ней формула расплывалась перед ним в ассиметричное причудливое пятно.
Между тем именно в этом наиболее ярко проявлялись природные склонности Максима и те черты характера, которым суждено было стать определяющими и в дальнейших отношениях его с людьми, и в выборе специальности и жизненного пути. Многим одноклассникам Максима этот нелепый обязательный выбор казался невозможным и глупым, но только не ему самому, слышавшему тихий, но ясный шёпот — шелест всех книг, что успел он уже прочитать.
Максим, хотя сам об этом и не задумывался, действительно отличался от большинства своих знакомых; он мало думал обо всех тех вещах, которые так волновали их. Ещё в детстве он не играл во дворе в футбол с другими мальчишками, а предпочитал сидеть на лавочке и наблюдать, неустанно придумывая всё новые и новые оправдания, не теряясь и тогда, когда смешно уже было рассказывать о боли в ноге или голове — не могла же она не утихать много дней подряд. Отношения между ними, на удивление, из-за такой странности Максима не стали хуже, хотя его с тех пор и прозвали Запасным. Не ходил он с ними и за старую пятиэтажку около школы, где длинными рядами тянулись крыши гаражей — грязные, исписанные граффити, местами дырявые, загаженные птицами и пятнами от пива, бычками сигарет, плевками, старыми жвачками, крышками, бумажками, осколками стекла и ещё чем-то таким, что и описать невозможно, — они были таинственным островом посреди обыкновенного спального района, неизведанным пространством. Эту тайну, скрытую от людей жёсткими и спутанными ветвями растущих рядом деревьев и кустов, брались разгадать именно мальчишки. Они забирались туда после школы, с пачками сухариков и чипсов, с бутылками фанты и кока-колы, — а некоторые и с банками пива, которые доставали каким-то непостижимым образом, то ли сами, иногда и воруя их, то ли прося старшеклассников, которые, приходя в восторг от таких просьб, охотно соглашались помочь — одни за «просто так», посмеиваясь, другие же за какую-нибудь услугу, вроде: крупно написать на доске нецензурное слово, чтобы поднять на уши всю школу. И только Запасной никогда не ходил с ними. Всякий раз они звали его и не понимали отказов, считая такое поведение нелепым, девчачьим; и всё же ему несказанно, необъяснимо везло, хотя он сам и не знал этого: никто из класса и даже из всей школы не был настроен к нему по-настоящему враждебно, никто не вытряхивал полный учебников портфель над лестницей, не отвечал ему тишиной на вопросы. Живи Максим в другом районе Москвы или учись он в другой школе, могло бы случиться и так, что его не считали бы даже за человека. Но жизнь берегла его для иных неудач; все словно относились к Максиму несерьёзно, много о нём не думали, посмеивались над его странностями, считали забавным, но безобидным и добрым, а потому продолжали общение, которое многим из них было выгодно. Проучившись одиннадцать лет в школе, которую он не менял, Максим тем не менее не сумел найти ни одного друга.