В восьмом классе многие неожиданно почувствовали, как что-то незримо изменилось — в них ли самих, в окружающем ли мире; и тогда Максим оказался будто посреди бала: вокруг него только и кружились, меняясь и неустанно смешиваясь, пары, и лишь он один всегда оставался стоять в стороне, смущаясь и не понимая, как оказался там, и не зная, что нужно делать. Те необъяснимые, интуитивно угадываемые качества, которые одним мужчиной всегда чувствуются в другом и объединяют их, казалось, отсутствовали у Максима, и он становился всё более чужим для всех, кого знал; ощущая себя неправильным, странным, каждый день замечая смеющиеся взгляды, он, однако, не мог найти тому весомых и явных причин; девушки, которые окружали его, узнай они о его отношении к ним, удивились бы тому, насколько взаимны их чувства, и даже обиделись; Максима называли Запасным, обращались к нему по необходимости, а он между тем и сам относился к девушкам немногим серьёзнее, чем в детстве; Максим почти и не замечал их — одноклассницы казались ему одинаковыми, как упаковки с куклами Барби на длинной полке магазина; то, что искала его душа, оказывалось в корне противоположным всему, что он видел вокруг себя и что искали другие. С детства не привыкнув анализировать собственные мысли и чувства, Максим и не пытался разгадать всех загадок, которые так неожиданно возникли перед ним в тот момент; а поскольку его душа, неустанно ведущая поиск, пока он и не знал об этом, совсем ничего не находила, Максим продолжал жить, как прежде, — и потому стал казаться всем более чем когда-либо чудны́м, неважным, Запасным.
Со временем ситуация лишь ухудшалась; одноклассники начали вдруг замечать, что тот предмет, от которого каждый из них нестерпимо страдал и мучился, у Максима вызывал радостную улыбку, желание сидеть за первой партой и выходить к доске; его сочинения, о которых всем регулярно приходилось выслушивать хвалебные речи, лишь увеличивали и без того уже гигантскую пропасть. Скучные, странные и трудные для восприятия отрывки из бесконечных текстов, похожих на стихотворения, только более длинных, смешные бессмысленные строчки о деревьях и тучках, которые невозможно было запомнить, Максим по собственному желанию первым рассказывал у доски, получая «пять». Казавшиеся целой вечностью нелепые обсуждения вымышленных персонажей, их характеров и действий, волновали его сильнее, чем то, что происходило в самом классе; между ним и учительницей, полной женщиной в возрасте, казалось, установилась чуть ли не дружба; всё это было смешно и нелепо, но в глубине души едва ли каждый из них не ждал от Запасного именно такого поведения. В этом обнаруживалась и очевидная выгода; пока Максим увлечённо отвечал на очередной дурацкий вопрос, можно было молчать, переписываться и делать всё, что угодно; чувство, отдалённо и смутно напоминавшее благодарность, в такие моменты возникало у них в душе.
Сам же Максим, уже как бы привыкнув к существенным различиям между собой и остальными во всём, стал считать это нормой; мысль, что те вещи, которые нравятся ему, кажутся смешными окружающим, а те, которые нравятся им, ничуть не интересуют его, не пугала его и не расстраивала; он не воспринимал мир как нечто враждебное и не находился в конфликте с ним — это было не свойственно его душе; он тихо сознавал, что никуда не вписывается и никем не воспринимается всерьёз; он и сам скоро приучился относиться к себе с недоверием, посмеиваясь.