— Почему у него такая кличка?
— У кого?
— У Сопотина.
Я вздрогнул от неожиданности. Она физически не могла наблюдать нас с ним или слышать наш разговор, потому что окна из зала были обращены на другую улицу. Неужели женское чутьё каким-то неведомым мне образом подсказало ей, что я только что общался с Григорием?
— Оля, ты знаешь, что такое коленчатый вал, или, сокращённо, коленвал?
— Понятия не имею.
— Это важная деталь в двигателе внутреннего сгорания.
— В моторе машины?
— Да... Как бы тебе объяснить попроще... Короче, сложная штуковина, которая крутится внутри двигателя, но она не симметричная и обладает весьма своеобразной формой, так что её отдельные узлы при вращении то поднимаются, то опускаются. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. И делают это непрерывно.
— Как Сопотин, когда он переставляет ноги?
— Ага. Очень похоже на его походку.
— Жестокое ему дали прозвище... Не могли, что ли, подобрать другое?
— Обычно люди не выбирают себе клички, они возникают в определённый момент времени у кого-нибудь в голове и прилипают к человеку, как банный лист к заднице. И потом от них тяжело избавиться.
— Лёша, хватит нам обсуждать Коленвала! Давай-ка лучше спать. Я устала...
Во второй половине понедельника мы с Артуром уже находились в областной столице, и нас неумолимо затянула в свой бурный омут беспокойная студенческая жизнь. Лишь где-то полтора месяца спустя до меня дошла информация, что в ту роковую ночь, пока мы четверо предавались любовным утехам, Григорий Сопотин совершил особо тяжкое преступление. Следствию по большей части удалось восстановить детали содеянного им. Вероятнее всего, он застал собственную супругу в одной постели с Бикбулатом Асанралиевым — односельчанином и по совместительству давним собутыльником самого Коленвала. Пребывая в состоянии аффекта, Григорий схватил нож и нанёс множество ранений Ларисе и Бикбулату, что в конечном итоге привело к смерти обоих, потом расчленил топором их тела и бросил в хлев на съедение свиньям. Вечно голодные животные порядочно «обработали» человеческие останки, к примеру, они начисто отгрызли на отрубленных головах носы, уши и щёки. Осознав весь ужас того, что он натворил, Сопотин покинул территорию поселения Серебреки и отправился к месту временной стоянки самолёта Ан-2, где работал на должности охранника. Там, заперевшись в сторожевой будке, он вскрыл себе вены на руках тем же ножом, каким ранее убил двоих людей, и умер впоследствии от потери крови. Его труп обнаружили на следующий день.
После этих трагических событий прошло много лет. У меня на голове прочно обосновалась лысина, живот стал большим и круглым, и мне не нравится то лицо, что я вижу каждое утро в зеркале после пробуждения. Я женат, но не на Ольге Симихиной. Наш роман с ней не выдержал испытанием временем и продлился не дольше года. Она нашла себе нового парня и быстро вышла за него замуж, ну а я женился значительно позже, когда мне уже перевалило за тридцать. У Артура и Марины тоже не получилось сохранить отношения, хотя тогда, когда мы были молоды, мне казалось, что их взаимная любовь способна выдержать любые испытания. Он в конце 1994 года перебрался вместе с родителями на постоянное место жительство в другую страну, а она вскоре после его отъезда навсегда покинула Серебреки. С тех пор я о них ничего не слышал.
У меня, можно сказать, всё хорошо — есть семья, дом, приличная работа и вроде бы нет надобности вспоминать давнее прошлое, тем не менее, вопреки здравому смыслу, какая-то отдалённая область моего сознания подчас настойчиво напоминает о нём. Дело в том, что мне периодически снится один кошмарный сон. Точнее, эти повторяющиеся сны всё же имеют небольшие вариации относительно развития хода действия, но основный сюжет практически неизменен. Мне видится, что я снова очутился в Серебриках в злополучную первомайскую ночь... Крупная полная луна ярко освещает безлюдную улицу и невзрачные сельские хижины по её краям, вокруг царит звенящая тишина, и бодрящий весенний ветерок дует с той стороны, где раскинулась необъятная степь. Через некоторое время я замечаю там неясную тень, которая проворно приближается с тревожной неумолимостью судьбы, выписывая в воздухе вихляющие зигзаги. Холодная, как лёд, мысль жжёт мне мозг: «Это Коленвал!» Краткий миг спустя он уже стоит передо мной, сжимая в правой руке пышный букет багровых тюльпанов. Я пытаюсь хоть что-нибудь сказать ему, однако язык отказывается повиноваться, а челюсти прочно сковывает необъяснимый ужас. Григорий пугающе ухмыляется и резко бьёт в мою грудь левым кулаком. Я падаю плашмя на спину, и он рывком прыгает на меня, садится на живот и той же, левой, рукой крепко прижимает голову к земле. Мои конечности враз каменеют и будто врастают, пуская кряжистые корни, в плотную коричневую почву. У меня недостаточно сил, чтобы оторвать их и сбросить с себя Сопотина. Он дико хохочет и тычет в моё лицо букетом, и вдруг цветы оживают: кроваво-красные бутоны закрывают мне жёсткими, как наждачная бумага, лепестками щёки, нос, губы и уши, тонкие тычинки и мелкие пестики начинают утолщаться и многократно удлиняться, они приобретают форму спирального сверла и внедряются — вкручиваются виток за витком — в ноздри, рот и слуховые проходы, проникая всё глубже и глубже, в то время как гибкие зелёные стебли обвивают шею узкой смертельной петлёй. Мне невероятно, нестерпимо страшно и хочется свободно дышать, громко кричать и слышать свой крик, но почти все лицевые отверстия заполнены растениями; внезапно я в панике осознаю, что у меня есть ещё два, и в ту же секунду вращающиеся нити устремляются к глазам...