Все праздновали, а я горевала. Сидя на полу птичника, я плакала над безжизненными жёлтыми тушками, свёрнутыми хрупкими шейками, раскрытыми в немом крике клювами. Я не радовалась приходу кошек. Я жалела канареек.
У попугайчиков, которых мы держим в клетках, цветные перья и мелодичное пение. На поверхности же у всех птиц серые, тёмно-коричневые или чёрные крылья. У одних голоса тонкие, будто мышиным писк, а у других хриплые и грубые, как у работающих с углём стариков. Я однажды видела, как чёрные птицы клюют мохнатого зверя гораздо больше них самих. Он был уже мёртвый, и на жаре от его тушки исходил сладковатый запах. Скорее всего, он не был убит клювами, а лежал тут уже давно, но меня всё равно затошнило от ужаса. С тех пор я всегда вздрагиваю, если слышу над головой птичьи крики, похожие на смех простуженного человека.
Мы выходим на луг. Тень леса больше не защищает нас, солнце печёт затылки и плечи. Здесь трава доходит нам почти до пояса, а над незнакомыми цветами, звеня, вьются насекомые с длинными блестящими телами и прозрачными крылышками. Я срываю с шеи платок и повязываю на голову.
Инго предлагает всем воды, и мы с радостью соглашаемся. Теперь мы понимаем, что он был прав, прихватив сумку. Мы благодарим его, хвалим, хлопаем по плечам. Вода в фляге невкусная и отдаёт металлом, но от неё становится свежее.
Инго то и дело поправляет лямку неудобного потрепанного рюкзака, который сшили для него родители. Ему, по-хорошему, не стоит шататься с нами. Его мама и папа — «помнящие». Они должны беречь знания о старом мире и передавать их потомкам. Инго, то есть. Он и сам станет «помнящим» и будет рассказывать детям важные неинтересные вещи, а ещё будет следить за генератором, если тот не выключится раньше. Мне жалко, что эту скучную, но необходимую работу придётся взять на себя Инго. Друг достаёт нас правилами, но мы всё равно его любим. Он — нянька и наседка, наш дорогой зануда, который следит, чтобы мы не пили из ручьёв и не брали в руки незнакомые ягоды.
Лора-Лин срывает цветок с синими лепестками и вплетает в волосы. Ей очень идёт, потому что глаза у неё как раз голубые. Я тоже хочу цветок, но в моих жидких рыжих косичках он не удержится. Лора-Лин набирает целую охапку растений, с лепестками и без, и мы на ходу плетём венок.
Среди трав попадается жгучая, я шиплю от боли и трясу рукой в воздухе. Ай! Инго ворчит, а Гек дует на мои пальцы.
Гек старше всех нас на два года, поэтому чувствует себя главным и частенько командует. До рождения его не растили в капсуле инкубатора, как нас, а вынашивала в животе мама. Мне всегда становится не по себе, когда я думаю об этом. Человек не должен появляться на свет, как кормовое животное, разве нет?
Гек огрызается: мол, вырасти из эмбриона, замороженного семьдесят лет назад, тоже жутковато. Я могла бы быть его бабушкой. На этом моменте я каждый раз прекращаю спор и начинаю хохотать. Я — бабушка Гека? Он просто огромный, а кожа у него тёмная, как у спелой сливы. Я же маленькая, бледная, с рыжими косичками. Мы — два самых непохожих человека на свете!
Луг кончается, а за ним бежит дорога. Асфальт весь изломан, будто стекло, по которому лупили молотком. Из трещин пучками торчит свежая трава. Иногда на обочине встречаются ржавые остовы машин, похожие на скелеты. Я знаю, что такое автомобиль, хотя никогда не видела настоящих. Я даже марки смогу различить: у деда хранится журнал с цветными наклейками. Это единственное, что он смог взять с собой в убежище, когда начался Грибной дождь, поэтому он очень дорожит журналом. Я всегда мою руки, если хочу его полистать.
— Кейди, что это была за машина? — спрашивает Лора-Лин, ткнув пальцем в груду металла, обросшую ржавчиной.
Я прищуриваюсь. Я в этом эксперт! Кабина квадратная, колёса большие — я не смогу обхватить их, даже если широко разведу руки.
— Грузовик! — говорю я с видом знатока.
Марок всего пять: Грузовик, Гоночная, Легковушка, Тачка и Супер-пупер-тачка. Все они бережно подписаны печатными буквами в дедовом журнале. Судя по наклейкам, Супер-пупер-тачек было больше всего, но на дороге я их не вижу.
В следующей машине нет стёкол. Лора-Лин просит Гека её подсадить и забирается внутрь, но тут же выкатывается наружу с визгом. Обивка автомобильного кресла пищит и пучится. Внутри свили гнездо мыши. Мы вчетвером так хохочем, что чуть не падаем на землю.
Я чувствую, что устала, а ремешок сандалий натёр мне ногу. Как и предсказывал Инго, скоро я начинаю ныть. Тогда Гек со вздохом садится на корточки, чтобы я смогла забраться к нему на спину, и подхватывает меня под коленки. Теперь я, довольная, еду верхом.