Она с ложечки покормила сестру и подробно, в мизансценах, весело рассказывала, как в кабинете шефа орудует сейчас художник. Она старалась развлечь сестру своим шутливым рассказом. И ей это удавалось. Сестра, как всегда, любовалась ею, пока не начинались озноб и рвота.
Мучительно было делать весёлое лицо, не допускать сомнения. Она до изнеможения уставала от этой повседневной игры и, приходя домой, чувствовала, как её покидают силы.
Неотвратимость конца становилась реальнее. «Состоится ли операция? Успеет ли?» Ни на людях, ни на работе, ни даже во сне она не могла теперь найти успокоения. Единственное место, где она чувствовала себя защищённой, — это был его кабинет в клинике. Она поняла, что не мешает ему своим присутствием. Она сознавала свою власть над мужчинами, умела этим пользоваться, но размышляя по этому поводу, решила, что в ней ему нужна сейчас её вера в него, эта вера делает его сильнее, таким, каким он хотел бы быть.
Он не заговаривал с ней о сестре, и она умышленно избегала этого, потому что всё время боялась, что он уже не сможет оперировать.
Этот день был особенно тягостен для неё, давило сердце, с утра лил дождь, было серо и мокро.
Когда она вошла к нему, то сразу поняла, что ничего не состоится. Он сидел в какой-то безнадёжной позе, понурый и серый. Но сказал:
— День назначен. Всё это время мы решали пути операции. Исследования подтвердили наши предположения. Это будет операция-реконструкция. Повторяю, вопрос может стоять лишь о продлении жизни.
— Но если, если операция пройдёт благополучно… Сколько сможет она?..
— Я оперирую. Бог устанавливает сроки.
К её волнению за сестру теперь добавилось волнение за него. Мало сказать — волнение. Она боялась за его каждый шаг. Лишь бы с ним ничего не случилось, не сшибла бы машина, не заболел бы гриппом… С утра она уже звонила секретарю, появился ли? Здоров ли?
В день операции она пришла в клинику опять вместе с художником. Этот несобранный и, как всегда ей казалось, ненадёжный человек всё это время оказывал ей несравненную услугу. Он переживал период увлечения своей моделью и постоянно сопровождал её в клинику. Появляясь вместе в кабинете шефа, они словно разряжали атмосферу деловой напряжённости. Она понимала, что их вторжение приятно и секретарю, и шефу как некий отдых, передышка от обыденности. Но главное — появление вместе с художником как бы оправдывало перед персоналом ежедневные посещения сестры, вне всяких правил распорядка клиники, и постоянное сидение в кабинете, ставшее уже необходимостью.
В этот день было назначено две операции, и сестру должны были оперировать второй. Шеф только что вернулся, закончив первую операцию. Он встретил их, как всегда, приветливо:
— Ваша сестра уже в операционной, — сказал он. — А эмиссар ваш может идти со мною. Я обещал. — И, обратившись к секретарю, добавил: — Позаботьтесь, чтобы дали художнику форму, бахилы и всё остальное.
Он поднялся и, не взглянув на неё, вышел из кабинета. Вышел и художник с секретарём. Она осталась одна.
Всем своим знакомым и знакомым сестры она запретила приходить сегодня в клинику. Сегодня она ни от кого не хотела сочувствия. Ей не нужны были сопереживатели: «Одна решилась на операцию, одна и должна мучиться». Но сейчас ей стало жутко.
Секретарь вернулась и, взглянув на неё, весело заговорила:
— Художника мы обрядили. Он такой довольный, что будет рисовать в операционной. Спокойно! Операция уже началась, волноваться нельзя. Рюмку коньяку?! Хотите?
Весёлый дружелюбный тон этой женщины на миг успокоил её. Вчера, уходя от сестры, она думала, что, может быть, видится с ней в последний раз. Сестра была спокойна, всем видом своим хотела показать, что не боится, верит в хороший исход. Но она-то понимала, что сестра хочет поддержать её, затеявшую эту операцию.
Секретарь села печатать на машинке, и каждый удар по клавишам мучительно отдавался в голове. Она поднялась, но секретарь посмотрела участливо:
— Не уходите. Я перестану. У меня и другой работы полно. Шеф, когда волнуется, тоже не выносит стука машинки.
— Ваш шеф волнуется? Я думала, он всегда спокоен.
— Спокоен? Ещё как волнуется. Виду только не показывает. Нельзя. Но я-то его изучила за пятнадцать лет. — И секретарь взглянула на часы, висевшие в кабинете.
Постоянно взглядывала на часы и она. Ей казалось, что с момента, как в кабинет вернулась секретарь, она уже несколько часов томится в ожидании, тогда как стрелка передвинулась всего лишь на двадцать минут. Сейчас движение этой стрелки ей было жизненно необходимо: «Если время операции длится не меньше часа, то это значит, что больного оперируют, что-то там делают, а не просто вскрыли, взглянули, убедились в полной безнадёжности и зашили».
Секретарь вставала, уходила, возвращалась, опять уходила и возвращалась снова. И каждый раз, как только дверь приоткрывалась, у неё обрывалось сердце: он сейчас войдёт, и, значит, всё уже кончено.
Час тянулся вечность. Но когда этот час наконец прошёл и часовая стрелка передвинулась, ей стало сразу спокойнее.
И секретарь, которой невольно передавалось её волнение, тоже облегчённо вздохнула:
— Ну, вот видите, оперируют… Значит, всё идёт хорошо. Не смогли бы ничего, уже вернулись бы. Сегодня в операционной все хирурги.
И опять надежда закралась в душу: «А вдруг окажется, что ещё можно спасти?» Вспомнился давний разговор с сестрой. Скоропостижно умер их общий друг, обе сетовали…
— Ужас, ужас! — повторяла она. — Как неожиданно приходит горе.
А сестра сказала:
— Радость тоже приходит неожиданно.
Время двигалось с обычной своей скоростью, то есть протяжённость минуты совпадала сейчас с обычным её ощущением.
Операция шла уже более трёх часов. Для неё это означало, что там, в операционной, идёт сражение за сестру.
— Ну, что же, пора уходить, мой рабочий день окончился, — сказала секретарь, взглянув на часы. — Жаль вас оставлять одну. Что-то они уж очень долго.
И вдруг она почувствовала, как леденеет от страха.
— Скажите, может быть… — начала она. — Потому они и не возвращаются?
— Да успокойтесь же! Такого не бывает! — воскликнула секретарь. — Чтобы во время операции?.. Это ЧП и только по вине хирурга. У нас этого не может быть! Не волнуйтесь. Я узнаю.
Стрелки часов опять остановились.
— Операция продолжается, — сказала секретарь, войдя, — говорят, ещё, надолго. Наберитесь терпения. До завтра.
Теперь она сидела в вестибюле. Мимо прогуливались больные, проходил персонал. Нянечки на тележках повезли в палаты ужин. «Когда это было?..»
…Парк культуры ярко освещён. Они с мужем решили прокатиться на чёртовом колесе. Две какие-то допотопные старушки в одинаковых панамках и абсолютно похожие, как близнецы, наблюдали, как крутятся люди в стальной махине.
— Зоя, — говорит одна, — помнишь, как мы с тобой? Совсем другое колесо. Какая мощь! Всё так переменилось…
— Переменилось-то, переменилось, — точно таким же голосом отвечает другая, — а принципы-то старые…
Первым она увидела художника в халате, в шапочке, с альбомом под мышкой, сияющего, довольного. За ним еле передвигался шеф, будто пуды волочил на ногах. Лицо у него было осунувшееся, влажное и, как ей показалось, скорбное. Заметив её, он сделал над собой усилие и, вбирая голову в тяжёлые полные плечи, улыбнулся, как будто этой улыбкой хотел сказать: вот вы сидите здесь всё это время, ждёте, мучаетесь, но мы-то ведь там тоже трудились в поте лица.
В кабинете он устало опустился в кресло.
— Вот, — сказал он как-то особенно бережно, — операция закончена. Всё оказалось так, как мы и думали. Опухоль дала метастаз в печень, небольшой. За всю мою практику таких операций у меня было три. — И, помолчав, добавил: — Я вас предупреждал, самое тяжёлое — послеоперационный период. Ваша сестра ещё не проснулась. А вам следует немедленно идти отдыхать, — сказал он строго и потом улыбнулся.
— Я голоден как волк. Но поработал отлично! — сказал художник, перебирая свои рисунки. — Всё это, конечно, надо привести в порядок. Но я уже верю в большой холст. В операционной потрясающе интересно! Я не ожидал.
Небольшой этюд в цветном карандаше поразил её. Художник запечатлел один из моментов операции: всё заслонила спина хирурга. Но это был шеф, не узнать было нельзя, так была схвачена спина, так выразительна, действенна, напряжена. И рука сестры, из-под простыни с вонзившимися в вену трубочками. Чуть согнутые пальцы, открытая ладонь будто просила — «Помогите!» И так эта рука была знакома, так повторяла её собственную руку, что она поспешила отвернуться.