На другой день шеф повёл её в послеоперационную палату.
— Можете взглянуть, издали.
Сестра лежала под капельницей, с кислородной трубочкой в ноздре. Жёлто-серое с чёрными огромными глазницами заострившееся лицо выражало только страдание. Дыхание перехватило у неё от ужаса: на какие муки обрекла она свою сестру.
Заметив, что они вошли, с усилием сестра улыбнулась и, разжав запёкшиеся губы, еле слышно произнесла:
— Всё идёт хорошо.
В периоды всех бед в сестре её поражала духовная мощь, которая и ей помогала жить. И сейчас она вспомнила, как после похорон мужа всё время плакала, а сестра запрещала; «Плакать нельзя. Только мужество сохраняет образ». — «Но я люблю его, люблю», — повторяла она. «Люби! Кто же тебе мешает?» — «Но ведь он умер». — «Ну и что же. Люби».
Жизнь сестры была подтверждением этих слов. В начале войны, в ополчении погиб тот, кого сестра любила. Всю войну помогала она его семье. Жена вышла замуж, а сестра воспитала двух его детей, дала им возможность учиться…
Слёзы текли, и она только выше задирала голову, чтобы сестра не смогла заметить, что она плачет.
Никогда не видела она сестру такой беспомощно-несчастной. «Что же я с ней сделала?»
Она виновато взглянула на него. Но в его взгляде не прочла взаимопонимания.
— Вы сделали для неё всё, что могли. Совесть ваша должна быть чиста, — объяснял он, когда они уже сидели в кабинете. — А мы, врачи, обязаны бороться за продление каждого часа. Как же вы этого не можете понять?!
Опасались воспаления лёгких, отека лёгких. Всё это миновало. Возникла другая беда — непроходимость. Отказал желудок, искусственно созданная операцией система уже неделю не действовала.
А он стоял на своём:
— Говорю вам, заработает.
В кабинете он и ещё два хирурга рассматривали невысохшие рентгеновские снимки.
— Вот, — показал он на снимки, — ваша сестра. Только ею и занимаемся! — добавил он сердито.
— Неужели придётся снова оперировать? — спросил один из хирургов.
— Поживём, увидим, — ответил он. — Думаю, что нет. Всё должно заработать.
Прошло ещё три дня, и он торжествовал победу. Она сидела в его кабинете, и вместе они радовались.
— Что я вам говорил? Терпение и время. Теперь ваша сестра быстро пойдёт на поправку.
Он остановил её, когда она хотела подняться:
— Куда вы? Сидите! — И, как-то просительно взглянув на неё, добавил: — Поговорим…
Она удивилась какой-то странной, вдруг возникшей его неуверенности, как будто он хотел ей сказать что-то и не решался.
И чувство нежности к нему охватило её. Она обрадовалась: «Может, и в самом деле я ему небезразлична».
— Так где же ваш художник? — спросил он. — Почему не является?
Все эти дни ей было не до него, но она сказала:
— Работает над портретом. — И почему-то добавила: — Вот закончит, подарим вашей жене.
Он капризно скривил рот:
— Жене? Я ушёл от неё.
Она молчала.
— Ушёл, прожив тридцать лет! — добавил он с вызовом.
— Когда? — спросила она.
— Как вам сказать… Ушёл недавно. Именно тогда, как вы здесь появились.
— Куда же вы ушли?
— К кому, вы хотели спросить? Разумеется, к женщине. Собственно, вы меня туда и отвезли. Помните, в первый раз я смотрел вашу сестру?.. Вы и отвезли.
Зазвонил телефон, он снял трубку и с кем-то разговаривал.
Она вспомнила, отчётливо вспомнила их возвращение и то, как он не сразу сообразил, куда его подвезти. Она вспомнила дома, обнесённые бетонной оградой, и как освобождённо, как легко он направился к ним.
Он положил трубку и угрюмо молчал.
— Она, по крайней мере, хорошая, та, к которой вы ушли?
— Я всё равно бы ушёл. Хоть сюда, на этот вот диван, — добавил он помолчав, — с одним портфелем, как я и ушёл. Мне ничего не надо. Я видел, как горел Кёнигсберг, и понял тогда, что всё — прах.
— Кёенигсберг сгорел, но Кант остался, — сказала она.
— Вы правы. Мысль, только она и важна. Так почему женщины этого не могут понять?
— Я — женщина, и я не понимаю, как вы смогли уйти от жены, прожив с ней столько лет?
— Отношение.
— К вам плохо относились?
— Никак. Я был орудием добывания денег.
— Не верю.
— А я вам говорю. Не понят! Никакого интереса к моим делам, ко мне. Сын — оболтус, бросил институт, тунеядец.
— Не сердитесь на него, — сказала она.
— Я совершенно безразличен к нему.
«Но почему всё это он мне рассказывает?..»
Время от времени он выглядывал в окно, будто высматривая кого-то там внизу на улице.
— Сколько же всё это можно терпеть? — продолжал он.
— И вы влюбились в женщину, к которой и ушли. Сколько ей лет?
— За сорок.
— Не слишком молодая. Значит, понимает вас и денег не требует. А чем занимается?
— Обеспеченная женщина. Вдова профессора.
Она почувствовала раздражение и неприязнь к этой обеспеченной вдове. Ей стало грустно за него, и за себя тоже.
Но она весело сказала:
— Кстати, я тоже вдова. Но может, вы и правы. Надо рвать верёвки жизни, если они обязывают, — добавила она, понимая выспренность своих слов.
Он опять взглянул в окно.
— Вот и приехали за мной.
Она быстро спустилась на лифте, взяла в гардеробе пальто, поспешно оделась и вышла на улицу. Поодаль от подъезда клиники, прямо под окном его кабинета, стояли синие «Жигули». С чисто бабьим любопытством она пыталась разглядеть сидевшую за рулём, но к остановке подошёл троллейбус. «А жаль, — подумала она, — жаль, что не успела разглядеть её».
Выходя из троллейбуса, она почти наткнулась на притормозившие «Жигули» и прямо перед собой увидела красивое, холёное лицо женщины. «Слишком крепко держит руль», — подумала она враждебно. Рядом с женщиной сидел он, погружённый в раздумья. Как всё повернулось. «Но зачем мне он всё это рассказывал? Себя уговаривал?»
Сегодня для неё был праздничный день. Она ждала его к ужину, готовилась и волновалась, понимая, что хочет ему нравиться.
Открыв дверь и наконец увидев его, совершенно неожиданно для себя, от благодарности, нежности, она захотела вдруг к нему прижаться. Но сказала:
— Что случилось? Почему вы опоздали?
Он был навеселе. Это делало его чуть свободней обычного и очень шло к нему.
— Прошу прощения. Обычная история. Доставили больного. Молодой хирург поставил неправильный диагноз. Мне пришлось срочно оперировать.
— Что с больным?
— Больной в порядке. Хирурга понизят в должности, мне — выговор. А… — он махнул рукой. — Я к этому привык. Как ваша сестра?
— Неплохо. Счастлива, что у себя дома, со своими книгами.
— А что я говорил? Ознобов нет! Желтуха прошла! Аппетит!
— Мне даже кажется, к ней вернулась вера в жизнь. А вдруг?..
— Так оно и должно быть. В этом-то и всё дело!
— Это было коррида… — рассказывал он о своём докладе.
— Вы в качестве тореадора или быка?
— Пикадора! Как они взбесились. Надо было бы вам посмотреть.
— Вы слишком агрессивны, — сказала она, любуясь им.
— Только так и надо. Да посидите вы, не суетитесь. Что я к вам жрать приехал?
— Учёные не любят, когда их сердят. Наверное, и не стоит?
— Дудки! — он чокнулся с ней и выпил. — Вы понимаете, что вся наша беда в консерватизме. И он повсюду. Я имею в виду хирургию. Не нарушая обычных норм, никаких открытий не сделаешь. Традиция — это прекрасно. Но наука, чтобы развиваться, требует только принципиально новых решений, — он выпил. — И в отношении приёмов самой техники операции, инструмента, всё то же самое. Вот, посмотрите на мои руки! — он протянул обе руки. — Чем отличается левая? Видите, два эти пальца? Так вот, они не действуют, ранение на фронте. Мне пришлось переучиваться. Оперировать восемью пальцами. Нарушать нормы! Понятно? Представьте, мне это очень многое дало.