Да что там! Прямо в фургоне даже походный очаг размещался, весьма хитро устроенный и очень лёгкий. Товар же нам с Хироко совсем не мешал: его сложили в "корзинницу", то есть нижнее отделение фургона, тогда как мы с ней жили в верхнем.
Обычно нам составили бы компанию ещё двое-трое путешествующих вместе с караваном (в прошлой поездке, например, моя жена ехала в компании кухарки, личной служанки Рафу и супруги Хидеаки с её почтенной кормилицей). Однако как молодожёнам нам сделали послабление и подселять никого не стали. Поэтому что я, что Хироко поутру частенько зевали... а днём по очереди отправлялись поваляться на постелях и добрать недостающее время сна.
Помимо очевидной причины, тому имелась ещё одна: по меньшей мере две больших черты из ночного времени я с женой уделял скрытному уходу от стоянки, тренировке и не менее скрытному возвращению. Каждый раз - особенно если караван останавливался в городе или селе и требовалось обмануть не только караульных под началом Хидеаки-доно, но и сторожевых псов, и другую домашнюю живность, порой не менее чуткую - эти ночные отлучки становились для Хироко целым приключением... для неё такое ещё не успело стать рутиной. Да и изученное под моим руководством Теневое Скольжение (та самая комбинация Превращения и Смены Облика, кстати, благодаря помощи жены улучшенная) в исполнении Хироко пока что маскировало не так уж надёжно... что добавляло азарта: заметят? Пропустят?
И однажды "приключение" приобрело особую окраску: на лесной полянке, выбранной мной для разминки и спарринга, нам встретился юрэй.
Имел он обличье дряхлого старца, обряженного в дырявые лохмотья. Полупрозрачная зыбкая "плоть" духа различалась лучше боковым зрением, чем прямым, и светилась слабым - бледнее звёздного - свечением. Черты лица юрэя я кое-как разбирал лишь потому, что ночь выдалась облачная, а шёпот звучал так тихо, что Хироко вообще не могла его понять, даже используя Усиление Слуха; я же понимал только два слова из трёх. И понимал, как мне кажется, не столько благодаря Усилению Слуха, сколько ментальным практикам и моему хирватшу.
Подробно останавливаться на печальной истории юрэя нет смысла. Скажу лишь, что его породила неправедность, отход от обычая. Пока он ещё жил, его посреди зимы выгнал из родного дома непочтительный и неблагодарный сын, что и привело к смерти. Однако старец не винил своего отпрыска в содеянном и не желал мести, а потому не переродился в злобного онрё. Тем не менее, несправедливость требовала исправления.
Сам дух был почти бессилен, но мы с Хироко, после моего пересказа возмущённой всем этим до состояния холодной ярости, - наоборот. Той же ночью вместо обычной тренировки мы наведались в дом неблагодарного сына. Заткнули ему рот первой же подвернувшейся тряпкой, вытащили из тёпленькой постели, отволокли в лес и заставили сперва собрать растащенные зверьём кости предка, затем собственными руками вырыть могилу для останков прямо на месте гибели старца, а потом сложить собранное в яму и засыпать её - тоже без инструментов.
Поверх могилы Хироко, на две трети опустошив резерв, воздвигла каменный монолит, изображающий, если чуть приглядеться, согбенного старика. Наблюдавший за происходящим юрэй дождался, пока она закончит менять контуры надгробия. Бросил взгляд на своего сына, молча покачал головой, словно бы сокрушаясь. Подплыл к моей жене, коснулся её виска рукой - и медленно истаял. Хироко пошатнулась...
- Эй! - пробасил вынужденный могильщик. - Почему посмертный дар получил не я, а вот эта...
- Умолкни, червь, - прошипел я, подхватывая на руки жену. - Если твой поганый язык скажет лишнее, я тебе его вырву! На посмертный дар нацелился? А вот пень тебе трухлявый! Если бы ты раскаялся и своей волей похоронил отца, тогда дело другое. Только ты же явно жалеешь лишь о том, что грабки свои корявые в земле испачкал. Позор рода, плесень гнилая! Пшёл прочь!
- Куда? В этой темени демон заплутает...
- Иди куда хочешь. Мне нет до тебя дела, ничтожество.
Не слушая более вопли неблагодарного сынка, я использовал "три У" заодно с навыками скрытного передвижения и побежал к фургону. Моя драгоценная ноша пришла в себя только через три больших черты после рассвета, но иллюзии помогли мне проделать обратный путь, оставшись не замеченным. Несмотря на некоторые неудобства.
В чём состоял посмертный дар, Хироко не сказала - да я и не расспрашивал.
Зримым свидетельством и памятью о случившемся стала еле заметная в её медно-рыжей гриве нитка ранней седины. На том самом месте, которого коснулся старик-юрэй.