Отец улыбнулся (неожиданно мягко - обычно-то он скорее ухмылялся... язвительно, презрительно, надменно, снисходительно... богатый у него арсенал ухмылок!). И аккуратно пристроил на лоб повязку, в кармашки которой я вшил тонкие листочки с цем-знаками, гравированными при помощи выплесков сеф Молнии.
Листочки эти я изготовил, попросту расплющив и обрезав края несколько серебряных монет. Доверять в таком деле ткани или бумаге не следовало, поскольку сделать водостойкие чернила мне было не из чего.
- Ну, как оно? - спросил, подождав несколько вдохов.
- Как будто лучше, - ответил Макото с лёгким удивлением.
- Только учти: никакого преобразования сеф в суго! - сказал я строго. - Ты сейчас всё равно не на работе - вот и отдохни как следует.
- Ты говоришь прямо как целитель.
- А я и есть целитель, - не принял я шутливого тона. - Поэтому - полный покой, многочтимый мой пациент, безо всяких исключений. Я сделаю всё, чтобы ты дожил хотя бы до шестидесяти. Мне совершенно не хочется утешать маму Аи во вдовстве. И хочется увидеть, как ты учишь нашему родовому искусству Нацуко.
Эту невесёлую семейную тайну я открыл давно. Дело в том, что по мере углубления наследственных способностей к искусству люай мужчины Оониси умирали всё раньше. И, как правило, с одним и тем же диагнозом - внутреннее разлитие крови в головном мозге. Грустно - и вместе с тем закономерно: за любые способности, за любой талант судьба спрашивает со смертных справедливую цену. Люай в этом смысле ещё повезло, среди магов ранние смерти случаются куда чаще...
Прапрадед Макото умер в пятьдесят два.
Прадед - в пятьдесят один.
Дед, старший сын прадеда - в сорок шесть. Младший - в сорок восемь.
Мой дед до естественной смерти не дожил, но если бы дожил, то шансов справить полувековой юбилей у него было бы немного.
А самому Макото недавно исполнилось сорок три. И последние полтора года ставшие его привычными спутниками жизни головные боли заметно усилились... что никак не могло пройти мимо моего внимания, с моим-то хирватшу.
- Учить Нацуко? - меж тем выдохнул отец возмущённо. - Женщину - в люай?!
- Да, - расчётливо нахальная ухмылка. - А мы с Хироко будем учить малышку магии. Приятно будет знать, что моя младшая способна постоять за себя.
Макото прикрыл глаза. Губы его ощутимо дрожали. Воля боролась с прорывающейся улыбкой и никак не могла взять верх.
- Акено, ты непослушный... дерзкий... самоуверенный юнец.
- Не такой уж юнец, как вам известно, господин отец мой.
- У тебя было два детства. И это, совершенно очевидно, испортило тебя.
- Зато за две жизни я научился множеству всяких интересных штук. Сознавайся, ведь голова у тебя больше не болит?
- О? Верно... как будто мне снова лишь тридцать...
- Видишь, как полезно иметь в сыновьях самоуверенного юнца? - я дважды слегка ткнул указательным пальцем отцу в плечо. - Кстати. Скажи-ка, почему ты не использовал те свитки об искусстве цемора сам? Только потому, что тебе не по нраву маги?
Макото гордо промолчал. А я отбросил шутовство:
- Мне совершенно не нравится, что в семействе Оониси ранние смерти от перегрузки в работе мозга стали традицией. И поэтому я ввожу дополнение к традициям рода. Все, кто носит нашу фамилию, будут изучать основы магии, а также правила создания цем-печатей. Как минимум, диагностических и лечебных... а когда я говорю "все", это означает "все".
- Акено! Я не собираюсь...
- Что ты не собираешься? - возмущение отца угасло перед лицом моего гнева... густо замешанного на страхе потери и сыновней любви. - Не собираешься погулять на свадьбе Нацуко? Не собираешься дожить до правнуков? Если ты плохо расслышал в первый раз, могу повторить: я сделаю всё, чтобы ты дожил до шестидесяти. Господин отец мой.
Макото отвернулся. Нервно потеребил укрывающее его до пояса одеяло.
- Прости, папа. Но подумай хотя бы об Аи. Она ведь любит тебя...
- Нет! ...то есть... - глубокий вдох. - Это ты меня прости, старого упрямца. Я...
- Не говори ничего. Не надо. Я всё понимаю. И... какой же ты старый? Такую славную младшую сестрёнку мне подарил!
- Акено!
- Как насчёт ещё одной? Или братика. Тоже не откажусь.
- Акено.
- Всё-всё. Убегаю в ужасе. А ты пока полежи, подумай, отдохни. Встанешь к ужину.
Я вскочил, отодвинул сёдзи и пересёк порог, когда меня догнал тихий шёпот:
- Спасибо, сын.
- Тебе спасибо, папа. Я горжусь тобой, ты знаешь?
- ...
Я не стал оборачиваться, отвечая. Ни к чему смущать Макото, застав его плачущим. Да и мне самому смущаться ни к чему. А так - смахнул непрошеную слезу и побежал дальше.
* * *