Матвей присел на корточки, дотронулся до земли, все еще не веря глазам, отказываясь им верить.
— Вторую неделю сонца печет,— говорил Махахей.— Вода из твоих каналов и канав ушла. Сухие канавы. Шлюзы на канале рыбход перекрыл, рабочие при мне досками их забили.
— Ясно,— с горечью сказал Матвей,— вода ушла, земля — что камень, за ночь выстудило-приморозило... Что будем делать, дядька Тимох?
— Не ведаю, Матвей,— Махахей тоже присел на корточки рядом.— Спасать надо землю, спасать пшеничку.
— У тебя сегодня будут гулять, дядька Тимох, свадьба же...— Матвей взял горсть земли, мял, давил ее пальцами.
— Будут гулять, свадьба.
— А доски у шлюза крепкие?
— Подходящие.
— Что ж ты без топора повел меня сюда?
— Топор есть... Один только. Вот,— Махахей отошел чуть в сторону, пошарил в траве и вернулся уже с топором.
— Один? — спросил Матвей.
— Один,— подтвердил Махахей.
— Спасибо. А сам-то пойдешь со мной?
— Не гневайся, Матвей, не пойду.
— Спасать же пшеницу надо, сам говорил.
— Говорил и буду говорить. Только ты у мяне не спрашивал совета, когда болото тут сушил, воду отсюль спускал...
— И за что так, дядька Тимох, за что?
— А это ты у себя спроси...
«Пи-и-ить-пи-и-ить»,— тоненько прокричала книговка, неведомо как очутившаяся среди поля, живущая ли здесь или по старой памяти прилетевшая на бывшее болото. И Матвей почувствовал, что ему тоже хочется пить, как хочется пить птице, как хочется пить озимым. Не к месту вспомнился давно уже слышанный и давно забытый рассказ собачника, как тот приручал овчарку, взятую в дом уже взрослой. Овчарка ни за что не хотела признавать нового хозяина, не подпускала к себе, не брала из его рук еды. Он около недели не кормил ее, а потом купил и дал сразу два килограмма хамсы. После хамсы он еще два дня выдерживал ее на цепи без глотка воды. И, когда овчарка, устав скулить, с пережженным нутром легла на землю, тогда он принес ведро воды и, погладив ее, заставил пить воду из его рук. И она пила из чужих рук, забыв своего прежнего хозяина. Жажда отшибла ей память. Такую же жажду, отшибающую память, ощутил сейчас и Матвей. Так жаждет, наверно, только земля, корежась в изнывающем, сухом от солнца безмолвии, тянется распахнутыми и распаханными навстречу тому же солнцу и ветрам темными пластами, иссохшим своим телом. Матвей, шагая по белому полю, как в багровом тумане, припомнил еще: так же, как в тумане, он шел и вчера, и вчера ему тоже, как и сегодня, хотелось пить, всем хотелось пить, кто был на свадьбе у Махахеев, и не водку, как положено пить на свадьбе.
Ішла Надзечка з вядром па ваду,
Кінула вядро на буйны вецер...
Затянули женщины, и пошла Надечка молодая за водой. Но лучше бы не ходила, лучше бы кинула то ведро на буйный ветер. Ветер, и буйный, вихрь и вправду поднялся, когда начали испытывать молодую, когда невеста подмела уже хату. Васька спас ее от этого бесконечного подметания, откупился от придирчивых старух вином. Теперь Надьке надо было показать гостям, как она моет хату. Она взяла с лавки приготовленное заранее ведро, только направилась к колодцу, как закрылось тучкой малой солнце, схватился ветер, промчался по улице вихрь, и во двор Махахея затянуло край его, сыпнуло песком на молодую. Старухи тут же поджали губы, запереговаривались.
— Свадьбы без дива не бывае,— расстроилась за внучку старая Махахеиха, но виду не подала.— Хто над молодыми не глумицца. Иди, донька, черпай воду, бог тебя счастьем и одарить,— и она, не вставая со скамеечки возле хаты, одной рукой оперлась на палку, а вторую, с неразгибающимися уже пальцами выставила перед собой, будто держала в ней это счастье, которым бог должен был одарить внучку. И небо одарило. Родилась в небе, сорвалась с тучки малой дождинка, прилетела на землю и угодила в старушечью усохшую ладонь, окропила ее, как сухую корку хлеба. К этой единственной дождинке бабка добавила еще и слезу.— Вось и счастье тебе, Надька, за тебя небо.
— Так-так-так,— наверно, первый раз в жизни подтвердила, затакала Ненене.— Дождь на свадьбу — к добру.
— Где тот дождь, где тое добро, другую неделю сухмень,— вытянула перед собой завидущую руку и Царица. И ее руке досталась дождинка. А молодую окропило ладно. Во всем великом теперь уже Князьборе собралась тучка над одной только хатой, чтобы соблюсти обычай и посулить молодым счастья. На старую Махахеиху, на молодых только и просыпался дождь, а еще и на Царицу, но это было уже неинтересно. Царица могла, если ей надо, и из уголька выдавить воду. Пиликнула скрипка, ухнул бубен, заскрипел журавль, звякнуло о сруб ведро и пошло вниз.— Колодезь, колодезь, дай воды напиться...— выкрикнула Царицам