— Считаю, вполне достаточно строгого выговора. Положение в хозяйстве действительно сложное. Не справится, не выправит положения, повторится что-то подобное, вот тогда...
Матвею было ясно, что тогда. Ничего не было сказано, закрыто заведенное на него дело или нет. И он работал, жил, чувствуя груз этого дела на плечах, и каждый день к нему добавлялось что-то новое. «Что-то подобное», о чем говорил секретарь обкома, повторялось изо дня в день, оно имело место и до взрыва дамбы и разрушения шлюзов, но сошло с рук, осталось незамеченным. Матвей пустил под травы поля, предназначенные для пашни, картошки, зерновых, прикрыл те травы с дороги, чтобы не бросались в глаза проезжающему мимо начальству, пшеничкой и овсом. Сейчас этот грех вышел наружу. Пшеничку и овес убрали, и травы, прекрасно видимые с дороги, стояли во всей своей красе. Матвею совсем не хотелось объясняться, оправдываться, что зерно и есть корм скотине, что пропашные истощают торфяники, что и так уже потеряли сантиметров тридцать тех торфяников, разнесло их ветром, выдуло. Конечно, Матвей мог поискать защиты у того же Сергея Кузьмича. Но он знал, что такое лезть через голову начальства. Поэтому решил лучше не попадаться на глаза Селивончику. Прошелся по новому Князьбору, и радуясь, и огорчаясь одновременно; голым был еще поселок, необжитым. На всю улицу три-четыре чахлых деревца.
— Сажайте сады — груши, яблони, вишни, что за дом без дерева,— уговаривал он земляков.
— Ай,—отнекивались мужики,— толку в той яблоне, вишне твоей. Сытым от них не будешь.
— Но красиво же. И детям яблоко надо.
Князьборцы соглашались с ним, но соглашались не без хитрости полепгукской: мол, что ты тут прицепился, старшиня, со своими яблоками, грушками.
— Корову негде держать.
— Колхоз же вам молоко дает.
— Так то колхозное молоко.
— А какая разница. И жирность, и питательность...
— Так-то оно так, але ж свое лучше...
— Яблоко и продать можно.
— Можно и продать.
— Так в чем же дело? —он терялся перед этой неуступчивостью.
— Не надо нам дурные гроши.
— Бульба дробненькая, але ж своя,— пытался пронять насмешкой, подойти с другого бока. Но не доходило:
— Але своя, так, старшиня. А яблоки, груши твои не вырастут у нас.
— Почему не вырастут?
— Пацуки погрызуть...
— Какие пацуки?
— Всякие, что в земле, хомяки. А еще точки.
— Что за точки еще?
— Точки! — и тут уже в самом деле любому разговору была точка, но не та, что в земле, медведка имя которой и которая точила только картошку, а самая настоящая точка, тупиковая.
— Они ж всегда были, пацуки-хомяки и точки, не грызли садов.
Он устал переливать из пустого в порожнее и поспешил на свинооткормочный комплекс. С некоторых пор Матвей зачастил туда. Уютно там было, тихо, народу работало на комплексе немного. Привычно пахло деревенским хлевом. Он заходил и подолгу стоял, смотрел. Развалившись на теплом, подогреваемом полу, разморенно похрюкивали свиноматки, припав к их телу, сытно почмокивали байстрюки-поросята. Мать настораживалась при виде человека, звуке его шагов, топырила обвисшее ухо, открывала сонный, затянутый печалью глаз, моргала этим своим безбровым усталым глазом и успокаивалась. Что-то непорушное, вечное и доброе чувствовалось во всем этом. На комплексе Матвею хорошо и спокойно думалось и верилось, что все будет идти слаженно и отлаженно, как идет здесь. Он убегал сюда от своих забот и дум, здесь чувствовал себя уверенней, здесь ничего не мог услышать ни о точках, ни о пацуках. На комплексе работала Надька, и ему нравилось следить за ее работой. Но сегодня из-за Надьки ему так и не удалось, побыть одному. Ненене увидела его через окно санпропускника, выскочила навстречу, засуетилась.
— Проходьте, проходьте, Матвей Антонович!
На голос ее вышла и Надька.
— Халат возьмите, Матвей Антонович.
— Ладно, я без халата,— отмахнулся Матвей.
— Не пущу без халата,— заступила дорогу Надька.
— Как? — не понял Матвей.
— А так, не пущу, и все.
— Я все же председатель.
— А я зоотехник, нельзя без халата, и точка.
И тут его настигла эта проклятая точка.
— С каких это пор такая строгая стала?
— А вот с таких... Молодняк же, заразу, бациллу какую-нибудь занесете еще. И не думайте, не гадайте.
— А если я все же пройду, Надя, прорвусь?
— Огрею,— сказала Надька, и Матвей почувствовал, что за ней не заржавеет, огреет.
— Вот навязалась еще на мою голову парочка, баран да ярочка, ты да твой рыжий Британ. Ну, погодите.— В глубине души он был даже доволен тем, как отстаивала Надька доверенных ей поросят.