И вот они гуляли на берегу речки, неподалеку от Бабского пляжа, резались в карты, потягивали «чернильца». После «чернилец» Васька вдруг стал хвалиться, что он лучший прыгун деревни Князьбор. Ему, как водится, не поверили. Тогда он принялся доказывать, что может перепрыгнуть речку, ничего ему не стоит перепрыгнуть ее, разогнаться только. Ударили по рукам. Васька разогнался, нырнул, под водой пробыл больше минуты, но ума там не достал.
— Речку не перепрыгнул, так кабана у Левона Цуприка могу украсть.
И закрутилось. Кабан у Левона Цуприка на всю округу. Он не вставал уже на ноги, пудов за пятнадцать весом, и голоса у него не было, не мог от жира и хрюкать. Кормил его Цуприк только хлебом и ждал холодов, когда можно будет заколоть. Вот такого кабана и взялся уволочь Васька. Генка Щур подогнал к воротам дома Цуприка «скорую помощь». Васька вытащил санитарные носилки, взял простыню. Щур было запротестовал: зачем, мол?
— Увидишь,— сказал Васька,— пойдешь со мной и увидишь.
— Нет, я с тобой не пойду,— попробовал увильнуть Щур.— Ты спорил, ты и неси.
— Да как же я понесу,— возмутился Васька.— В нем же пятнадцать пудов.
— Ты спорил, ты и неси,— талдычил свое Щур.
— Он же живой,— сказал Васька. И этим как будто пронял Щура. Тот задумался. Васька дожал его: — Погляди на хлопцев, Генка, кто тут самый сильный? Ты, Генка, ты и понесешь.
— Не, один не понесу.
— Не волнуйся, Гена, вдвоем понесем.
Кабан, не сопротивляясь, позволил уложить себя на носилки. Они старательно укрыли его простыней и беспрепятственно вынесли. У машины вышла заминка. Пробегала мимо Ненене, завернула посмотреть, что это у дома Цуприков за больничная машина стоит.
— Хто ета, нявжо Левон? — всплеснула Ненене руками.
— Левон,— тоном, не допускающим расспросов, отрубил Васька.
— Левоне, да что это с тобой? — Ненене попыталась заглянуть под простыню, кабан тяжело хрюкнул, Ненене отскочила.— И голос сгубив уже, ой, Левоне, тольки ж весной мучицы мне мешок обещал.
— Иди, бабка, домой,— сказал Васька.— Не будет мучицы. Такие дела.
Ненене схватилась за голову и побежала. А они подъехали к магазину, взяли еще у Цуприка «чернильца» и обратно. Но пока ехали да рассчитывались с Левоном, Ненене успела разнести: Цуприк при смерти. Дошло это и до Цупричихи, кинула-ринула она все в поле, прибежала в магазин, муж невредим и здоров, хотя и под «чернильцем» слегка. Цупричиха бросилась на него с кулаками. Сцепились они на потеху всем. Но про это Васька с Генкой узнали уже после, когда им не до смеха было. Кабан на жаре задохнулся и околел. Пришел милицейский «газик», прибыл сам начальник милиции. Заламывали руки, падали в ноги Цуприкам Барздычиха и Щуриха.
— С тобой все ясно,— сказал начальник милиции Генке Щуру, сразу же потребовав у него права.— Ну, а ты кто будешь, кем работаешь?
Васька молчал. Ответила Цупричиха:
— Лайдак, шаляй-валяй... Двадцать пудов сала.
— Он у меня разнорабочий на участке,— неожиданно вступился за него Матвей Ровда. Цупричиха открыла рот, набрала воздуха, но ничего не сказала, только опасливо посмотрела на Матвея. И начальник милиции с недоверием посмотрел на Ровду, но промолчал, отвернулся, приказал Щуру:
— Везите кабана хозяйке.
— Да на что ён мне, ён уже воняе,— вырвалось у Цупричихи.
И тогда начальник милиции взял Ваську за ворот рубашки, подвел к носилкам с кабаном.
— К утру чтоб хрюкал — сказал веско и со значением.— А сейчас пиши подписку о невыезде.
Подписку Васька дал и сейчас думал о ней с тоской. Не будь этой подписки, не было бы и его в Князьборе. Надька, это, конечно, хорошо, но дома загрызли батька с маткой. Стыдно признаться, на пачку «Примы» собирает вечерами по берегу бутылки. Хорошо, вчера выручил младший лейтенант, снабдил на день куревом. Денежки, правда, можно достать и другим путем. Где-то здесь по берегу речки лежат они, как в банке, как в сейфе, в борти его денежки, а она на высоком дубу, знать бы только каком, где спрятано его наследство, золото деда Савки. Вон сколько тут дубов и бортей, уже давно перепутано, где чья, давно забыто, кто и когда ставил эти колодины.