— Сколько тут у тебя? — спросил Шахрай у Матвея, все еще держа Храпчино в кулаке на весу.
— Семьсот шестьдесят три гектара,— ответил Матвей, тоже чувствуя давление и тяжесть этих гектаров, и потому жестко, почти по-военному.— Зона уничтожения — семьсот шестьдесят три гектара.
— Зона уничтожения? — поморщился Сергей Кузьмич, и тень неудовольствия, неприятия промелькнула на его лице.— Не могли человеческое название дать.
— Есть и человеческое,— тут же откликнулся Шахрай,— площадь, территория. Сдашь, Матвей Антонович, колхозу площади к посевной?
Матвей замялся. Об этом он и хотел поговорить сегодня с Шахраем, но присутствие других людей останавливало. Секретарь обкома выручил его:
— А есть уже кому сдавать? Есть хозяин этой земле? — и он указал глазами на торфяники.
Настала очередь замяться и Шахраю.
— Почему, Олег Викторович, не подумали? — уловил эту заминку секретарь обкома.— Одним днем живете.
— Подумали, Сергей Кузьмич, подумали,— что-то прикинув и с каждым словом утверждаясь в чем-то, отвердевая лицом и голосом, сказал Шахрай. Пока он говорил, пока секретарь обкома обменивался с Шахраем взглядом, Матвей тоже решал про себя: выгодно или нет лезть ему на рожон, заводить разговор с Шахраем о своем наболевшем при секретаре. Собственная нерешительность, вдруг появившаяся боязнь начальства и развеселили, и обозлили его, и он не стал сдерживать, что рвалось уже давно с языка, что хотел сказать одному Шахраю.
— Тысячу триста гектаров сдам,— ворвался он в молчаливый разговор Шахрая и секретаря обкома.
— Тысячу триста? Это интересно.
— Где ты их возьмешь, тысячу триста? — опередил вопрос Сергея Кузьмича Шахрай. Секретарь недовольно глянул на него, но вопрос Шахрая не перекрыл своим, просто требовательно посмотрел на Матвея, приказывая продолжать. И Матвей продолжил:
— Возьму вон, за дубравой, там шестьсот с гаком будет...
— Но дубняк-то мы не дадим сводить.
— Можно не сводить, хотя, конечно, он будет мешать.
— Дуб не пойдет под зону уничтожения,— взмахом руки обрубил все доводы Матвея секретарь обкома.
— Пусть остается,— согласился Матвей.— В дубняке трактористам и пообедать в тени можно. А за дубняком площади лежат, мелколесье. Объем работ невелик. Мелколесье, площади и лядо. Полторы тысячи гектаров можно сдать, а не тысячу триста. На лядо меньше работы, чем здесь, затраты меньше.
— Что за лядо, почему я о нем ничего не знаю? — секретарь обкома обращался уже к Шахраю.— Если все так, как он говорит, почему не с него начали?
— Я говорил вам. Лядо — перспектива колхоза.
— Но мне требуется...— начал было Матвей. Шахрай не дал сказать самого главного, как будто знал это главное и уводил от него и секретаря обкома, и его, Матвея.
— Дадим все, Матвей, что тебе требуется.
— Я хотел...
— В рабочем порядке,— опять заткнул ему рот Шахрай, и на этот раз крепко, как запечатал.— Вопрос ты поставил важный и своевременно, и мы обсудим его в рабочем порядке.— Он вроде бы забыл о Матвее, заговорил с секретарем обкома: — Есть у нас кандидатура на должность председателя колхоза, есть, Сергей Кузьмич.
— Импровизируете, Олег Викторович?
— Да не совсем, Сергей Кузьмич... А вы что, противник такой импровизации?
Матвей слушал их вполуха, был занят своим, прикидывал, куда еще повести начальство, что показать, а что не надо показывать.
— Полешук? — захватил его врасплох секретарь обкома.
— Полешук... Из этих вот самых болот.
— Хорошо, что из этих,— сказал секретарь, но Матвей не понял, что тут хорошего, потому что Сергей Кузьмич стал говорить об их князьборском кладбище: — Был я тут в наводнение, могилок маленьких много,— и замолчал. Молчал и Матвей, не понимая, к чему клонит секретарь, вспоминая князьборское кладбище, что действительно много там маленьких могилок. По всему Полесью так, по всему Полесью кладбища одинаковые, что в них усмотрел секретарь обкома? Тот пояснил: — Детских могилок много. Детей на Полесье умирало больше, чем взрослых. Понимаете, Матвей Антонович?
Это Матвей понимал.
— А вы тоже полешук? — спросил он секретаря.
— Полешук, потому и больно. Знаю, отчего они умирали. Болота забирали их. Болота забирали жизнь, лучшие земли. Песочек оставался крестьянину, семян не отдавал тот песочек, и жизнь уходила в песок. Нигде мужик так не гнулся, как здесь, на Полесье...
— Малина! Какая малина!—закричали двое из тех, что прибыли на вертолете с Шахраем и секретарем.— Сергей Кузьмич, Олег Викторович! — и несли уже по ветке, вручали Шахраю, секретарю. И те подались, будто ведомые этой веткой, на ходу обрывая ягоды, в малинник. Бросились туда и киношники, и журналисты. Шли в ягоды, как в загон, как бабы в борозду выбирать картошку, как мужики в прокос, и кланялись каждой ветке, каждому кусту.