— Не тронь, не тронь! — закричала на этот раз старая Махахеиха, но опоздала. Мастер дернул веревочку, полотно затрещало, полезло по-живому, как гнилое, посыпались кирпичи, начала валиться, снижаться на Матвея крыша.
...Он застонал, когда Надька уже была у двери.
— Вот теперь я верю, что такой,— отозвалась она на его стон, схватив с подоконника рисунок, убегая с этим рисунком из дома,— такой ты, такой в точности, как бык, что рушил хату Ненене...
***
Слова эти, брошенные Надькой как бы походя, на бегу, были правдой. Он подозревал эту правду о себе с самого начала, как только поднесли ему и вручили этот рисунок. Но ему думалось, что он все же лучше, чище других, обманывал себя, успокаивал, не замечая, что в обмане этом и самоуспокоении уже зашел дальше других и пойдет еще дальше, потому что другие только говорили, а он делал. И сам не заметил, когда все это случилось, когда он переступил через самого себя. Не тогда ли, когда начал изгонять воду с Полесья, не в ту ли минуту, когда утвердился в мысли: вода — враг. Потом, много позже, ему говорили, что никакой хозяин не начинает строительство с крыши, что он строил не для себя, а для дяди. Все это было неправдой. Он делал все искренне, порой даже лучше, чем мог. Но куда он смотрел тогда? Да туда же, куда и все, в завтрашний день, который надо было приблизить, сделать сытным, в утро, колкое и прохладное еще, когда открываются хлебные магазины.
Матвей стоял на крыльце и раздумывал, запирать или не запирать дом, куда это сегодня спозаранку девался дед Демьян и есть ли у него ключ, когда дед Демьян позвал его. Он сидел под поветью на старой, истюканной топором колоде и наматывал то на одну, то нз Другую руку старое, неведомо с каких времен сохраненное волосяное путо.
— А я тебя, дед, ищу,— сказал Матвей,— ты давно во дворе?
— Давно,— со значением протянул дед Демьян и недобро посмотрел на внука.— И нечего меня искать, я не топор, чтобы запропаститься.
— Ага,—смутился Матвей, понимая дедову речь и еще кое-что понимая, ведь это был его родной дед и знал он его характер и руку и потому предусмотрительно отступал от повети.
— Ага,— подтвердил дед Демьян,— полная ясность. Только для меня туман.
— Что, дед, тебе не ясно?
— Кобель ты, кныр-производитель... Одной сестре жизнь сгубил...
— Это еще не известно, кто кому жизнь сгубил... И вообще, дед, не лезь в это дело, не твое это дело.
— Не мое? А ну подойди сюда ближе... Ближе...
Бежать было смешно, и не послушаться тоже. Он подошел. Дед Демьян поднялся с колоды, намотал путо на правую руку, левой рукой попробовал его прочность. И со свистом принялся охаживать этим путом Матвея, приговаривая:
— Это чтоб не кобелился... Это за Алену... А это за Надьку... А это от ее батьки. А это от меня.
— Ну и хватит, наверно,— остановил его Матвей,— а то еще и от господа бога добавишь.
— Надо, так и за бога воздам. А теперь можешь идти на все четыре стороны,— дед устало опустился на колоду.
— Да нет, дед, теперь как раз и поговорим.
— Я свое уже все сказал. Может, лишнее что,— дед лукаво улыбнулся,— так вот путо, отдай назад. Я дед уже сто годиков. И вижу, нечего тебе сказать.
— Есть,— вздохнул Матвей.— Есть. Только опоздала твоя наука,— и с такой тоской прозвучало это его «опоздала», что дед Демьян встрепенулся, посмотрел внуку в глаза, впился, будто буравчиками. И буравчики эти, чем больше он присматривался к внуку, становились тревожнее, тверже и холоднее, превращаясь в точечку, льдинку какую-то, требующую ответа.— Твоя правда, дед,— сказал Матвей,— нечего мне тебе сказать. Ну что стоило поучить меня днем раньше этим же путом. Оно мне раньше всегда так помогало.
Дед Демьян наконец отвел глаза от внука, опустил голову.
— Днем раньше тоже было уже поздно,— сказал он,— надо было раньше, когда поперек лавки еще лежал... Но я тебе, правда, Матвей, не судья. И никто, помни это, тебе не судья. Судить себя ты сам будешь. А камнем кинут, не обижайся. Это ты сам в себя кинул его. Знай это. Камень уже летит. Вижу я его. До этой минуты не видел, а сейчас вижу. Прости меня, что на тебя, уже лежачего, руку поднял. Прости.
— Ничего, дед, я еще не лежачий.
— Лежачий, лежачий... До вчерашнего дня...
Вчера сразу после симпозиума Шахрай собрал планерку.
— Как с землей? — напористо начал он с Матвея, с его участка. Как будто и не он только что ходил с Матвеем по этому участку, все сам видел.
— Работаем.
— Я знаю, что работаешь. Сам видел. Будет земля, будут сданы к осени площади под посевы?
— К осени видно будет.