— А почему бы и не в Князьбор, почему бы не ко мне? — удивился Ровда.— А я уже заявку думал подавать на тебя, лесничим бы взял.
— А лесничество где, где у тебя лес? Один дуб и три палки.
— Вот ты и посадишь, разведешь. Есть Махахеев дубняк, будет и Барздыкин бор.
— И появится еще один Матвей Ровда, и будет одна ровная поляна... Да я с тобой на одном гектаре...
— Ладно,— сказал Матвей,— можешь не договаривать. Пора разобраться нам с тобой, Василий Аркадьевич.
— Нечего нам с вами, Матвей Антонович, разбирать. Разобрались уже. Посмотри на все четыре стороны — все ясно. И вы направо, а я налево.
— Так не будет у нас с тобой мира, Васька? — Была в голосе Ровды просительность. Была она в его голосе и сейчас, он уже в который раз упрашивал Ваську сесть. Но тот не сдвинулся с места, стоял назло ему, чтобы в глаза ц.е смотреть снизу вверх. И Матвей вдруг взорвался.— Сморкач! — крикнул он некрасиво и зло.
Приезжие оживились, князьборцы, наоборот, притихли, замолчали, отчуждаясь этим своим молчанием от Матвея, выказывая свое неодобрение. Срываться и кричать председателю, конечно, позволялось, он ведь один, а колхоз большой, но не так вот, на пустом месте и при людях, не на пацана какого-нибудь, а на студента, комбайнера, жениха. И Васька почувствовал поддержку односельчан, хотел было уже ринуться на председателя, но качнулись впереди люди, молчаливо, незаметно сдвинулись плечами, спинами своими, предупреждая теперь уже его, Ваську, что, пока они здесь, ему к председателю не пройти, не допустят они, чтобы от слов перешли к рукам. Сморкача они Матвею Ровде запомнят на всю жизнь. И эта их память будет ему наказанием. Васька понял это, Матвей тоже понял, буркнул что-то невнятное Ваське сразу же обратился к собравшимся:
— Будем спасать хлеб. Прошу всех, поднимайтесь все. Виноват я перед веми. Сами видите, и техники, и людей хватает. Но кто бы мог подумать, что такой будет урожай. Ни вы, ни я такого еще в жизни не убирали. Построили новый Князьбор, построили новое поле, а сушилка старая. Всего не учтешь. Ссыпать зерно некуда, горит зерно. Судить меня после будете. А сейчас поднимайтесь все. Лопатьте, просевайте, топите печи, сушите на печах, кто сколько может, по зернышку, по горстке,..
— Ой-ё-ёй, подсудное дело, старшиня,— закрутила головой Махахеиха.
— Знаю, баба Ганна. И готов ответить за хлеб. Хлеб ведь, хлеб...
— Мать твою, хозяин,— выплюнул окурок, выругался Васька, оторвался от косяка, бросился на улицу, одним махом вскинул себя на мостик комбайна, сел в кресло, положил руки на штурвал и какое-то мгновение рассматривал их, руки свои, не очень чистые, в машинном масле, нагнулся, вытащил из ящика с инструментом старое, завернутое в газету полотенце и долго и старательно вытирал им руки. Потом вновь опустил руки на штурвал, тяжело вздохнул и резко нажал на газ. Комбайн вздрогнул, не ожидая и не зная такого с собой обращения, почти прыжком сорвался с места, полыхнул по ветру мешковиной, как флагом. В этом прыжке, как показалось Ваське, двигатель израсходовал всю силу, не успев набрать скорость, колеса раскручивались медленно. Навстречу из правления валом вываливались люди.
— Куда? Стой! Стой!—расставив руки, выбежал вперед Ровда, пытаясь перехватить комбайн, как перехватывают корову, несущуюся мимо своего дома.
— Стой сам, как...— Васька круто взял в сторону, оставил позади и правление, и Ровду. Промелькнул и остался позади Князьбор, расплывчатые лица односельчан, растерянное белое лицо Надьки, выскочившей из хаты на шум и грохот. Он проскочил и мимо нее, но краем глаза заметил: Надька припустилась за ним, смешно, как жеребенок, вскидывая длинные ноги. Васька хотел оторваться от нее, она была ему сейчас совсем ни к чему, но больше из комбайна нельзя было выжать, и он чуть-чуть отпустил газ. Надька забралась на мостик на ходу, стала за спиной Васьки, отдыхиваясь, обхватила его руками за плечи. Комбайн был уже возле тока, шел меж двух длинных и парящих в прохладе утра буртов зерна. И от этого легкого парка зерно казалось уже не желтым, а зеленым. Надька, наверно, решила, что комбайн здесь остановится и разгрузится, убрала руки с плеч Васьки. Но он закрутил головой, давая понять, что останавливаться не будет.
— Куда же ты? — припала к его волосам, уху Надька.
— Туда,— Васька неопределенно качнулся вперед.
— Хорошо, хорошо, и я с тобой.
«Куда она со мной?» — отчужденно подумал Васька, потому что и сам толком не знал, куда это «туда» гонит комбайн. Пока что он видел перед собой только дорогу, она была свободна, и, куда эта дорога приведет его и где он остановится, Васька понятия не имел. Сутки назад, еще вчера утром, черта с два он бы сорвался разве и понесся вот так, сломя голову, греми хоть гром небесный, гори гаром хоть все с зерном и Князьбором вместе. Но вчера к вечеру в тихую предзакатную минуту он добивал участок пшеницы у бывшего ляда. От того ляда осталось хоть и немного, но все же какой-никакой был лес. Хлебный дух и дух леса были приятны Ваське, и он даже что-то напевал про себя, как вдруг увидел на взлобке три срубленные и обобранные до последней ягодки рябинки. Остановил комбайн и подошел к этим загубленным деревцам. Рябину на сдачу ягод рубил кто-то в Князьборе и раньше. День-два назад Матвей Ровда одну из них, прицепив тросом к «газику», притащил к правлению. Разорался на всю деревню, будто не сам положил начало этой рубке, будто не с его нелегкой руки все и тронулось, покатилось: «Когда это в нашем Князьборе видано было, чтобы за килограмм-два ягод целое дерево под топор, мужики...» Мужики хмуро молчали, такого, конечно, раньше в их селе не знали. «Барздыки больше всех ягод заготовителю сдали»,— сказала Ненене, потупясь. «Поймаю, коровой не откупятся»,— пригрозил Ровда, не спуская глаз с Васьки. «Поймай,— выдержал этот взгляд Васька,— поймай, а если я тебя с трактором, с корчевателем в лесу заловлю, чем ты откупаться будешь?» На том и разошлись, Матвей в контору, Васька на поле, на свой комбайн. Но, шагая к комбайну, он впервые добро подумал о Матвее, о том, что есть в этом последнем из Ровд душа, но чего стоит она, эта душа, если ей неподвластны руки. Видя перед собой срубленные рябинки, он вновь подумал об этом и потому пошел в глубь ляда, хотя и не хотелось ему туда идти. Рябины были срублены только-только, они еще на срубах и сока не успели пустить. А Васька догадывался, кого он может встретить в лесу. Шел по лесу, насвистывал, и со стороны казалось, что ему хорошо. Был он ловок в лесу и светел лицом. Просветленные уже надвигающейся осенью, как свечки, стояли березы и осины. Он услышал недовольный сорочий переклик, на прогалину выскочили два лося и лосенок, выплыли на ровное из чащи, как две лодки под парусом и один челнок. Лоси вскинули, отбросили назад тяжелые ветвистые головы, затормозили о воздух широкой непокорной грудью, уставились на человека, горбоносые, сухопарые, недоверчивые. И лосенок, уже предчувствуя в себе зверя, но еще не избавившись и от детского любопытства, стоял меж ними, косился на человека и в то же время тянулся к нему.