Казалось, что Лиговский, заболев гриппом, слег посреди города с высокой температурой. На улице мороз, а на тротуарах, на проезжей части проспекта – жидкая грязь.
– Куда мы? – спросил Тим у Юли, шагая за ней вдоль «Галереи».
– Сейчас уже придем.
За неприглядного вида большим зданием, задернутым зеленой строительной сеткой, напротив широкого проезда то ли в промзону, то ли в складской комплекс, Тим увидел будто забрызганный арабской вязью ларек с шавермой. Под большим брезентовым зонтиком с выцветшей рекламой сигарет «Ротманс» торчала пара высоких столиков для еды стоя.
– Нам сюда? – удивился Тим, увидев, как Юля направилась к приоткрытому окошку ларька.
– Здесь самая лучшая шаверма в городе, – обернулась девочка. – Потому что ее делает настоящий сириец. Они-то знают в этом толк… Привет, Хатум, – улыбнулась она, склонившись к окошку, за которым маячило лицо пожилого мужчины.
Тот широко улыбнулся в ответ:
– Джю-уля, – протяжно произнес он, – давненько тебя не видел. Как де-ела?
– Спасибо, хорошо, Хатум. А у тебя как?
– О-о’кей. Все-о о-о’кей. Стакан напо-оло-овину по-олон. Покушать пришла?
– Ага. Нам с другом две двойных, хорошо? И две «колы».
Приканчивая гаргантюэлевских размеров шаверму, обильно залитую соусом, Тим старался капать на остатки грязного снега, а не на новую одежду. Он смотрел то на Юлю, следовавшую золотому правилу «когда я ем – я глух и нем», то на проезжую часть Лиговского, по которому несся нескончаемый поток транспорта – и это в выходные. Еще с утра на Стачек город показался Тиму вымершим, а теперь… Что же тут творится в будни? Юля съела свою шаверму быстрее – может, оттого, что головой не вертела, а может, она сильнее проголодалась. Запила еду остатками кока-колы, негромко, не акцентируя на этом внимание, рыгнула.
– Куда теперь? – прожевав последний кусок нескончаемой и, как и было обещано, очень вкусной шавермы, спросил Тим.
Юля на секунду задумалась, потом взглянула на свои часы. Тим уже успел им поудивляться. У стильно выглядящих квадратных Юлиных часов не было ни цифр, ни засечек на циферблате. Только пара стрелок. Захочешь узнать по таким точное время – и ошибешься на пару недель, не меньше.
– Зайдем в одно место, если не против.
– Давай, – откликнулся Тим. – А что за место? Далеко?
– Тут рядом, – Юля махнула в сторону промзоны, прячущейся за домами. – В Красных дворах.
В кирпичных корпусах бывших железнодорожных складов – в Красных дворах, как назвала их Юля, – текла странная жизнь.
С самодельного пандуса, сваренного из ржавого швеллера и листовой «чечевичной» стали, пара перекликающихся на своем наречии веселых таджиков загружала в рассыпающуюся «газель» белые пятилитровые канистры с какой-то жидкостью. По мнению Юли, которое та не преминула высказать вслух, это был спирт для производящего контрафактный алкоголь цеха.
Потом Тим увидел вывеску с изображением прибалтийского актера, снимавшегося в роли Председателя в «Приключениях принца Флоризеля». Надпись на вывеске гласила: «Солярий „Солярис“». Рядом, будто в качестве рекламы, курил высокий негр в пуховике и шапке-ушанке.
– Постоянный клиент, – тихонько прокомментировал Тим.
Юля прыснула.
За деревянным забором во дворике, засыпанном смерзшимся песком пополам со снегом, стояли брошенные лежаки и пляжный зонтик, висел мерзлый гамак.
– «Дюны», – поймала удивленный взгляд мальчика Юля. – Тут летом жестко круто. Как на пляже.
Какой может быть пляж в центре города – без водоема, в окружении осыпающихся зданий, – Тим не понял, но поверил спутнице на слово. Сразу после «Дюн» Юля свернула в заканчивающийся тупиком переулок между двумя угрюмыми двухэтажными пакгаузами. Они прошли метров пятьдесят, и Тим увидел желтую металлическую дверь с глазком, а рядом с дверью – обледеневшую, как качели на пустынной детской площадке, парковку для велосипедов. К парковке кто-то пристегнул ярко-синий байк на толстых рифленых шинах, выглядевший как папуас в набедренной повязке на льду Ладоги. На самой двери Тим прочитал надпись, сделанную по трафарету черной краской из баллончика: «Don’t Stop Bike».
Хитрым партизанским кодом (длинный, короткий, длинный, два коротких) Юля позвонила в висящий сбоку от двери пронзительный звонок. За дверью раздались шаги, и им открыл парень лет двадцати или чуть старше в темно-синей футболке с надписью: «Smoke rises, ashes fall» вокруг пылающего, как на пионерском значке, костра и с волосами, осветленными, как у Скутера.
– Юля Парк? – спросил парень, прищуриваясь. – Тыщу лет тебя не видел. Привет. Какими судьбами?