– Бензина, кажись, все-таки маловато, – вдруг замечает Солдаткин. – На обратную дорогу, правда, должно хватить… – и выключает кондиционер.
Макс вспоминает свое недавнее предложение заправиться на АЗС, но решает промолчать. Какой прок говорить об этом сейчас? Солдаткин только начнет собачиться. И так он весь на нервах. «А я?» – думает Макс и со странным удовлетворением обнаруживает, что нет, он не дергается. Он спокоен как танк. Даже скупость Солдаткина, не ставшего заливать «лишний» бензин, не раздражает. Будто холодные струи кондиционированного воздуха заморозили эмоции Макса, превратив его в ходячий манекен.
Впереди из дымной мути вырастает опущенный красно-белый шлагбаум, перегораживающий дорогу. Выглядит он в этой тусклой глуши, насквозь пропитанной гарью, сюрреалистично. Словно это последнее, что осталось от человеческой цивилизации, сгоревшей в пламени Вселенского Пожара зороастрийцев из умолкнувшего радио. Солдаткин притормаживает и говорит Максу:
– Монтировка в багажнике.
Макс выходит, попадая из прохладного салона в сумеречный, как в деревенской бане, жар, смыкающийся вокруг машин. Ступая по придорожному черничнику и цепляясь штанами за ветки, он пробирается вдоль «форда» к багажнику и замечает, что за ним наблюдают. Светящийся похожими на огромные глаза фарами «субарик» и человек в шляпе и в «авиаторских» очках за рулем «японца». От их взглядов Максу становится не по себе. Он поспешно достает монтировку и возвращается к шлагбауму.
Тут все точно так же, как и было. Ничего не изменилось с тех пор, когда они с Солдаткиным приезжали сюда на разведку. Хлипкий, заросший ржой замок, стягивающий дужкой звено тонкой цепи «от честных людей», и металлическое ушко, приваренное к концу стрелы шлагбаума. Макс примеряется, в два движения срывает замок. Потом поднимает шлагбаум и смотрит, как «форд» и «субарик» проезжают мимо него и останавливаются чуть дальше. Бросив красно-белую стрелу, тут же начавшую медленно опускаться, Макс догоняет замершие в ожидании машины, садится на свое место рядом с Солдаткиным, кидает монтировку под ноги. В пустой голове неожиданно возникает мысль о том, что ему все равно, кем был убитый на обочине спутник Левши. Ждет ли его кто-то дома? Не важно. Главное – ни о чем не думать и остаться спокойным в тот миг, когда это понадобится больше всего.
– В нужный момент нельзя дергаться, – говорил ему Солдаткин несколько дней назад. – За себя я уверен, а вот ты сможешь, Макс?..
Время, похоже, изменило свои свойства в этом, будто подгоревшем на гигантской сковородке, лесу. Стало медленным и тягучим, как горячая карамель. Запуталось между стволами деревьев, сбилось с дороги в дыму. Наконец четыре километра после шлагбаума заканчиваются вместе с лесом. Машины выбираются на край большой вырубки, где стоит поселок.
Поселком, впрочем, это можно назвать с натяжкой.
Около десятка недостроенных двухэтажных домов из газобетона. Степень готовности у всех домов разная. Некоторые здания выглядят так, словно в них уже можно жить, предварительно вставив окна и двери и сделав облицовку фасада. Другие – просто коробки без крыши. К ним тянутся прокопанные, кое-где уже обвалившиеся траншеи для подводки коммуникаций. Чуть в стороне затих, чего-то ожидая, неизвестный ржавый механизм.
Недостроенный, брошенный строителями поселок нераскупленных таунхаусов. Что случилось с незадачливым застройщиком и с теми, кто успел купить это жилье?
Место предложил Макс. Из всех троих оно было известно лишь ему одному.
Он вспоминает, как год назад сюда приезжали (не теми лесными колеями, по которым добирались они с Солдаткиным и Левшой, а по другой, более благоустроенной дороге от Роуску) серьезные люди, готовые вложить свои деньги в таунхаусы. Они смотрели на стройку, слушали менеджеров по продажам или агентов по недвижимости, интересовались сроками окончания строительства и возможностью рассрочки. Менеджеры ездили клиентам по ушам, убалтывали, рассказывая про озеро в паре километров от поселка, про залив. Про то, что это место с историей. За историю отвечали находящиеся на опушке чуть в стороне живописные развалины финских ДОТов, почти век назад составлявших часть линии Маннергейма. Историческая преемственность позволяла покупателям считать, что они вкладывают деньги в свое будущее. Теперь их будущее превратилось в затянутый смогом Сайлент Хилл, заросший выгоревшей на солнце за эти адские недели травой.