Что им делать теперь, когда из-за жары или неисправности генератора аккумулятор превратился в пятнадцать килограммов мертвого свинца? Идти по лесу пешком? Макс перебирает ногами, будто примеривается к долгому переходу. Чувствует что-то подошвами, наклоняется и смотрит, что там.
– Ты зачем машину сжег, урод? – вдруг подбегает к Максу Солдаткин. – Что мы теперь делать будем, а? Могли бы их аккумулятор переставить! Или «прикурить»! – он брызжет слюной в лицо Максу, отступая, когда тот вылезает из машины. – Думать надо было!
Думать?
Ярость выплескивается из Макса резким ударом правой. Его кулак попадает Солдаткину в челюсть, и от неожиданности тот валится навзничь.
– Ах ты, сука! – кричит Солдаткин, поднимаясь и готовясь броситься на Макса, но у того уже в руках монтировка.
Ее изогнутый и заостренный конец с противным хрустом встречается с головой Солдаткина и на пару мгновений застревает в теменной кости. Затем Солдаткин с тихим всхлипом, будто из него выпустили воздух, оседает на выгоревшую траву. Из раны раздавленными ягодами брусники брызжет кровь.
Макс чувствует тяжесть монтировки в дрожащей руке.
И в этот момент в горящем внедорожнике неожиданно взрывается что-то еще.
27. Чаколи
За окном – зима, ночь, ветер, снег, трихомудия.
За спиной Матроскин, пристроившись на краешке коммунального кухонного стола, стучал по клавиатуре ноутбука, клацал тачпадом. Отражение в темном стекле почесало бородку и отвернулось.
Угорь посмотрел на Матроскина, спросил:
– Чай будешь?
– Нет. Воды я и у Евдокии Дементьевны обпился. Вот молока бы.
– Блин, я же сказал, что Катэ не купила молока.
– А я видел, как она кефир из сумки выкладывала…
– Слушай, Матрос, это ей на утро. Совесть имей…
– Имею изо всех сил, – проговорил Матроскин и снова воткнулся в монитор.
– Могу котовой жраки дать вместо молока. Не один ли тебе фиг, раз ты в прошлой жизни котом был?
– Сам жри котову жраку… Воет как, да? – не отрывая взгляда от монитора, Матроскин кивнул в сторону окна.
– В Страну Басков бы сейчас… – мечтательно произнес Угорь.
Он вспомнил высокие волны прохладного Бискайского залива в последнем сентябре. Торчащего на вышке зазябшего бедолагу-спасателя, закутавшегося в непродуваемую ветровку. Белые океанские лайнеры вдалеке. Развалины форта на высоком обрывистом берегу. Оттуда либо спускаешься по каменным ступенькам к песчаному пляжу, либо лезешь вверх по тропинке мимо общественных тренажеров, мельницы и сосен к маяку и теннисным кортам. А после прогулки можно выпить местного вина чаколи или бренди с тапасами за стойкой бара…
– Ты что там притих? Порнуху смотришь? – спросил Угорь, глянув на сосредоточенное лицо Матроса. – Или работаешь?
– Дурак, что ли? Суббота же, выходной, – ухмыльнулся тот. – Какая работа?.. По архивам шарю, хочу нарыть про самолет, о котором бабка рассказывала. Тот, что над озером сбили. Или про сержанта Затонова.
– Зачем?
– Да просто, – пожал плечами Матроскин. – Интересно же. Люблю все, что связано с самолетами.
– Стюардесс, например, – усмехнулся Угорь.
– Все детство мечтал быть летчиком. Как-то в школе с друганом самолетиков бумажных понаделали, потом поджигали их и с балкона пускали. Вечером, в темноте – красота! Никакой пиротехники не надо! Круче всяких фейерверков!
– А друг у тебя мечтал стать пожарником?
– Тогда уж следаком… Знаешь, один самолетик упал на стоящий во дворе мотоцикл с коляской. Прожег брезент, которым хозяин накрыл коляску. Мотик чуть не сгорел. Хозяин потом бегал по квартирам, выспрашивал, кто поджег или, может, кто чего видел. И Жека, кореш мой, сначала обосрался, что нас вычислят, потом включил сыщика и ходил вместе с соседом по пацанам. Орал больше всех, алиби выспрашивал. Чуть усы, как у Пуаро, не отрастил. Так и отвертелись… – Матроскин заулыбался.
В дверь позвонили. Один раз, потом сразу второй.
– Ко мне, – недоуменно пожал плечами Угорь.
– Ты если знал, что к тебе гости, чего не попросил их молока купить?
– Да я что-то не понял, кого это несет. Может, шкет этот малолетний вернулся? Сколько времени?
– Почти час ночи…
– Сейчас посмотрим, – произнес Угорь, выходя в коридор. – Да иду!.. – с досадой сказал он, потому что в дверь позвонили во второй раз.