Сталинграда пожала плечами.
– Время не ждет.
– Так поздно же, – произнес Угорь, понимая, что ничто уже не поможет ему задержаться в тепле коммунальной квартиры хотя бы до утра.
– Не поздно, а рано, – пожала плечами Сталинграда. – Кто рано встает, тому Бог подает.
28. Серотонин и гребаные эндорфины
– Зе дэй ис май энеми, зе найт май френд! – перекрикивает Жека айфон. – Зе дэй ис май энеми…
Офигенная песня. И тачка офигенная. Породистая. Жека вдавливает педаль. Пришпоренный черный «яга», размашисто выпиливающий километры, рвет со светофора. Жека делает музыку громче. Жалко, не побомбить с колонок… Чуть притормозив, он сворачивает голову-крышку негазированному «архызу», купленному по дороге в замухрыжном круглосуточном. Делает глоток, морщится. Минералка теплая и оттого противная на вкус.
Он почти на месте. Красные дворы, струпья на теле города. Рядом поджидают клиентов бомбилы. Мимо них Жека сворачивает с Лиговского в широкий проезд между двумя зданиями, одно из которых поймано в зеленую строительную сетку. Останавливается перед опущенным шлагбаумом, наудачу моргает фарами. Сбоку, из невидимой ему будки, выбирается охранник и, не подходя к «ягуару», что-то произносит. Жека не слышит, что он там говорит, – брошенный на соседнее кресло айфон рубится не по-детски.
Интересно, как там интервью Анникки с экологическим бизнесменом? Когда Жека ей звонил, финка ответила, что еще не освободилась. Жека решил не думать о том, что говорил про своего босса и девушку теперь уже мертвый Вяткин. Может, ее тоже приковали наручниками? «Ноу, ол ис велл» (Нет, всё в порядке), – произнесла Анникки. Жека сказал, что едет в место под названием «Don’t Stop Bike», откуда и позвонит ей… На всякий случай он снова мигает охраннику фарами. Тот вдруг кивает, будто получает отзыв на пароль, и поднимает шлагбаум вверх. Смахнув «дворниками» прямо-таки новогодние снежинки, Жека проезжает во дворы, вдумчиво освещенные редкими фонарями. Из-за медленно падающего снега и наркотиков в крови все это кажется ему декорацией к сказкам Андерсена.
Куда теперь? В стороне от «ягуара» обжимается парочка влюбленных в пуховиках и смешных шапках. Жека опускает стекло и спрашивает у них, где здесь «Don’t Stop Bike». Ему молча, не прерывая поцелуя, показывают направление. В одном месте «ягуар» буксует в раскатанной до ледяной корки колее. Приходится повыеживаться. Через пару минут Жека заезжает в угрюмый и совсем несказочного вида тупик. Свет здесь горит лишь над металлической дверью, рядом с которой как жертва БДСМ-игрищ, не хватает только кожаной маски, прикован велосипед.
Жеке точно сюда?
Он заглушает двигатель, выключает музыку на айфоне и выбирается на улицу. Делает несколько шагов к железной двери, когда та вдруг распахивается и навстречу Жеке выходит человек.
Сердце Жеки начинает пропускать удар за ударом. Он внезапно ощущает себя тем, кто он есть на самом деле – под завязку накаченным спидами клоуном в вывернутой наизнанку куртке, в голландских джинсах, забрызганных мочой, и в носках, один из которых дырявый.
Потому что человек, вышедший из «Don’t Stop Bike», – девушка.
Сука…
Настя.
Натуральная сволочь этот Матрос. Друг называется. Намутить такую гадскую подставу… Ведь говорил ему Жека в «Долбанутых марсианах», что собирается внести Настин номер в черный список. Внес, вот она и не смогла дозвониться. А из всех Жекиных знакомых Настя знает одного Андрюху. И тот, рад стараться, вызвонил Жеку, сказал, что есть срочное дело, назначил встречу в этом то ли клубе, то ли баре. И он, как гончая под амфетаминами, рванул через полгорода…
А она красивая. Выглядит совершенно… совершенно нецензурно. Без шапки, в темно-синей парке полярного пилота из того же амстердамского магазина на Лейдсестраат, что и джинсы, которые сейчас на нем. Парка мужская, но на Насте сидит, будто на нее и шили. Жека помнит, как они покупали ее за три дня до Рождества. Лукас не пошел с ними, остался в их квартирке позависать в покер-румах. Они отправились на прогулку вдвоем. Купив парку, запивали пивом стейки в аргентинском ресторанчике на Лэнж-Лейдсдварсстраат и смотрели в большие окна на туристов, понимая, что сами ни фига не туристы в жизни друг друга. Просто все запуталось…
Ночь, снег, странная, совершенно негородская тишина.
Девушка стоит, смотрит, как он приближается к ней. Улыбается. Лирические снежинки бесшумно оседают ей на плечи, на взъерошенные, темные, с красными «перьями» волосы.
Свет вдруг становится ярче, будто внутри Насти зажгли лампу. Или она освещена амфовспышкой в Жекиных мозгах, пока он сам сгорает от любви и ненависти к ней? Как же эта ведьма тут очутилась?