Не сразу, но она отвечает ему.
В «Don’t Stop Bike» Жека разглядывает висящую на стене черно-белую фотографию Ленина-велосипедиста с горным байком, потом присаживается за стойку и изучает неоконченную партию на шахматной доске, пока Настя улаживает срочные вопросы с чуваком с кислотно-ньюэйджевой внешностью, не то управляющим, не то барменом.
– Спасибо, Кир, – слышит Жека голос девушки. – Можешь идти, я сама тут все закрою.
– Лады, – отвечает Кир, потом, помолчав, говорит: – Извини, что сразу тебе не сказал. У нас тут сегодня ребята остались переночевать в «стафф онли». Они свои, просто им некуда было пойти. Не гони их, хорошо? Если что, под мою ответственность.
– Договорились… В «стафф онли»? У нас тут есть спальные места?
– У нас тут всё есть, – ухмыляется Кир. – Кроме кофе.
– А чай?
Кир показывает Насте чайник в самом углу стойки и уходит, махнув рукой Жеке. Настя запирает за ним тяжелую дверь и возвращается. Гасит весь свет, кроме двух маленьких ламп, подсвечивающих бутылки на полках.
– Я не очень-то понял, – говорит Жека. – Ты работаешь тут?
– Можно и так сказать, – пожимает плечами Настя. – Выкупила у хозяев половину доли на те самые деньги, буду теперь совладельцем и исполнительным директором. Думаем к весне, когда народ на велы присядет, сделать перезагрузку…
– Офигеть… Слушай, – говорит Жека, – давай лучше устроим перезагрузку прямо сейчас.
– То есть?
– Все обнулим и начнем заново, – произносит он.
Настя улыбается:
– Будто мы на первом свидании?
Жека берет ее за руку.
– Лучше на втором. Или когда там отношения дорастают до секса?
И они взрываются.
«Влажный блеск наших глаз…» Откуда это?
Он пьет Настю и никак не может напиться. Трогает ладонью ее лицо, чувствуя прикосновение к гладкой коже. Расстегивает до конца ее рубашку. Ему кажется, что даже их ресницы дрожат в такт. Ее глаза прячутся в переплетении теней, но Жека видит, как она улыбается. Все это странно, словно чувствовать уют в кабине реактивного истребителя, пикирующего над горным хребтом.
Они возятся на барной стойке, будто пытаются ее сломать своим весом. Теплое дерево жалобно скрипит под их полуобнаженными телами, когда Жека входит в девушку. Как обычно с Настей, ему горячо и узко. Ее пальцы сжимают его плечи, притягивая к себе. И у него мурашки от ее стонов и прикосновений. Она что-то говорит жарким шепотом. Он хватает ее за загривок, за волосы оттягивает назад, чтобы увидеть ее лицо. Они встречаются взглядами, на секунду замирают. Жеку будто расстреливают пулями. Он обхватывает ладонями спину Насти. Та начинает громко кричать, насаживаясь на него. Со стойки падают свечи и шахматные фигуры. Настя стремительно кончает, потом целует, прикусывая ему и себе губы, и начинает скользить на нем снова. В общем, все как обычно. Эта девушка – «The Prodigy» секса.
Одежда, что они успели наспех стянуть друг с друга, лежит на соседнем стуле и на полу – тающие в темноте трехмерные модели неисследованных материков. Там же, на полу, на этих материках остаются все Жекины мысли и непроизнесенные слова.
Как и раньше, они творят историю. Потом наступает мимолетная вселенная гармонии. Жека обнимает девушку и говорит:
– Трахаешься, как суккуб.
– Просто ты спидами обсажен, – отвечает Настя, и они смеются.
И вдруг слышат из темноты шепот девочки-подростка:
– Теперь понял, как это делают взрослые?.. Тренируйся – и когда-нибудь у тебя получится…
Они с Настей сидят за стойкой друг против друга, Жека – со стороны бармена. Сбоку от девушки устроились запалившие их подростки из «стаф онли». Подростки – это сильно сказано. Тимофею-Тиму, как кажется Жеке, нет и четырнадцати. Юля вроде бы чуть старше, но у этих женщин никогда не поймешь, сколько им лет.
Жека смотрит, как они втроем с Настей «изучают ихтиологию» на роллах, заказанных в суши-баре «Господи и суси» на Невском. Бокс с заказом привез низкорослый улыбчивый курьер, похожий не то на якудза, не то на недавних казахских джедаев. Тим, которого пришлось учить есть палочками, впервые пробует маринованный имбирь, васаби и роллы «унаги хару маки». Но обалдевший вид у него не только от вкусов японской кухни. Жека готов в этом поклясться.
Еду запивают чаем лапсанг сушонг, который в Китае сушат, сжигая под ним сосновые дрова. Чай воняет жжеными покрышками, горелой проводкой или советской лыжной мазью – на выбор. Наливают его, за неимением такого количества кружек, в квадратные бокалы для виски.