В итоге они умудряются догулять до Жуковского и сесть в «Редакторах». Основная часть субботнего контингента схлынула, и весь вечер отлетавший торпедами персонал нехотя улыбается новым посетителям. Бородато-усатый бармен варит две чашки эспрессо. Пока он возится с кофемашиной, Инга разглядывает принт у него на спине – две большие перекрещенные спички, пылающие как факелы. Поставив перед ней с Артемьевым кофе, бармен отходит в сторону и осторожно изучает их. Инга будто видит себя со стороны. Парочка они, что ни говори, странная. Красивая, но почти безобразно, с точки зрения простого обывателя, постриженная девушка в норке и видавший лучшие времена пьяный дядечка в линялом, как из «секонда», анораке. Дуют кофе, уткнувшись в чашки. Почти не разговаривают. Расплачивается девушка.
– Все хотел спросить, – произносит вдруг Артемьев, обращаясь к Инге: – У твоего парикмахера прямо в процессе поломалась машинка для стрижки волос?
Инга отвечает, как он, наверное, не ждет:
– А ты смешной. Честно.
«Грешник» умолкает. Проходит еще четверть часа, прежде чем у него звонит телефон.
– Да?.. Хорошо, сейчас, – опер убирает трубку в карман и говорит Инге: – Подъехал.
Артемьевский зять, какой-то совершенно бесплотный очкарик, высадил их возле составленных в кучу автомобилей, некоторые из них подсвечивали темноту собственными фарами. В лучах фар косо летел усилившийся снег, то и дело мелькали силуэты людей.
– Обратно такси заказывайте, – проговорил зять на прощание и, дождавшись, пока Инга выберется с заднего сиденья, с металлическим скрежетом стал разворачиваться на «логане».
– Обратно метро будет работать, тупила горемычный, – пробормотал Артемьев, наблюдая за маневром. – Ушатал свой «лохан», а кредит за него еще год выплачивать…
Он сделал Инге знак следовать за ним и двинулся на свет, пробивающийся поверх бетонного забора. Проходя мимо выводка автомобилей, два из которых – кареты скорой помощи.
– Стой! Сюда нельзя! – шагнул наперерез Артемьеву кто-то в форме, но его остановили окликом сзади:
– Свои! Пропусти!
За забором, из распахнутых ворот низкорослого ангара в снежную тьму бил свет, и на секунду Инге показалось, что она по узкой темной улочке вышла к краю центральной площади Старого города где-нибудь в Таллине, где по периметру стоят подсвеченные дворцы, а в центре – рождественская елка. Но минуту спустя, в здании, оказавшемся чем-то вроде трамвайного депо, это ощущение пропало. Ему на смену пришло понимание, что Инга внутри абсолютно другой жизни. Жизни, которую она, любительница путешествий и танцев, знала лишь понаслышке и по телевизионной картинке, транслируемой по НТВ. А другие люди живут этой жизнью, знают ее со всех сторон, она для них – рутина и обыденность.
Прямо сейчас эти люди что-то фотографировали, осматривали и обыскивали убитых, обводили трупы мелом. Другие, похожие на первых, но в одежде, приближенной к медицинской униформе, деловито упаковывали тела в черные мешки, перекладывали их на носилки и уносили.
– Следов и улик – выбирай на вкус, – вместо приветствия сказал подошедший к ним коллега Артемьева.
В рыжей дубленке с грязно-белыми отворотами и в «рибоках», сравнительно молодой, он при этом выглядел сильно потрепанным, будто служба в полиции забирала год жизни за два. Когда он приблизился ближе и невзначай дыхнул на Ингу перегаром, та поняла главную причину нетоварного вида опера.
– Подарочек нам к Двадцать третьему февраля, да, Олегыч? – спросил опер у старшего товарища.
– А что ты хотел, Леня? Чтобы они рядом со жмурами оставили тебе дезодорант или гель для душа?
– Да хотя бы бутылку клюквенной «Финляндии», – ухмыльнулся Леня.
– Ты и без того хороший, какая тебе клюквенная?
– Так выходные. Не дадут, злодеи, отдохнуть по-человечески… Да ты и сам-то, Олегыч…
– Это тебя в отделе научили старперов критиковать?.. Ладно, что тут нарисовалось?
– Четыре «единички». Огнестрелы. У двоих – оружие, автоматы. Бандосы. Похоже на разборку. Умерли сразу, без церемоний, как жаб колесом раздавило… Девушка, что с вами? Собираетесь проблеваться? Только, пожалуйста, не на эти трупы…
Инга успела выскочить на улицу, где ее шумно вывернуло наизнанку. Согнувшись пополам в своем норковом полушубке, она стояла на трясущихся ногах, чувствуя запах собственной рвоты. Что она там сегодня ела? Яичница с гренками и два яблока дома, морковный торт в «Кофе Хаус», пока ждала Лерку, мороженое в «Гильотине». Девчоночье питание, несуразное и нездоровое. «Завтра наварю куриного бульона», – подумала Инга и почувствовала, как вроде бы только что опустошенный желудок вновь сжался в спазмах. Второй раз ее вывернуло чистой желчью, оставившей едкую горечь во рту. Девушка выпрямилась, поискала в сумочке упаковку бумажных платков, развернула один, промокнула слезящиеся глаза, вытерла губы. Фу… Интересно, тушь не потекла?