Идея нравится Максу все больше и больше. Спрятать сумку и валить отсюда. Только куда спрятать?
Макс оглядывается вокруг. «Аутбэк», охваченный пламенем. Недостроенные таунхаусы. Устоят ли они, если тут начнется Вселенский Пожар? Макс вспоминает, что один его приятель, работающий на стройке, рассказывал, что газобетон не горит. Получается, что это надежное укрытие от огня. А вот от людей? Найдется ли в недостроенных домах укромное место, чтобы устроить схрон? Макс сомневается. Он не доверяет таунхаусам. Если найдут трупы, дома обязательно осмотрят. Развернувшись к ним спиной, он смотрит на развалины стоящего на опушке ДОТа.
Не такие уж это и развалины, думает он, разглядывая укрепление, когда-то построенное финскими саперами. Поросшие травой, оплывшие от времени темно-серые железобетонные блоки внушают Максу чувство абсолютной уверенности. Уверенности в том, что они выстоят, если сюда все-таки докатится волна лесного пожара. Макс пытается представить, как там – внутри ДОТа. И вдруг понимает, что, наверное, внутри него темно.
То, что ему надо.
Он решительно подходит к «форду» и забирает с заднего сиденья сумку с деньгами. Она не тяжелая. Скорее, увесистая. Макс старается не думать о том, что деньги, лежащие в этой поддельной сумке «Barracuda», отобрали жизни трех человек.
На полдороге к ДОТу он оглядывается, внезапно ощущая на себе чей-то взгляд. Его кожа покрывается ледяными мурашками. Замерев на несколько мгновений, Макс пытается что-то высмотреть, но почти сразу понимает, что смотреть ему в спину тут некому. Разве только таунхаусы обиженно таращатся на него глазницами пустых окон. И Всевидящее Око кровавой луны над ними. Но никого живого, кроме него самого, здесь нет.
Стебли прибитой жарой к земле пересушенной травы с шелестом проминаются, ломаются под его ногами, когда Макс приближается к ДОТу. Его крыша вспухла от давнего взрыва, над ней торчит скрюченная ржавая трубка наблюдательного перископа. Макс останавливается и смотрит в зрачок темного отверстия посреди блоков. Ему снова становится не по себе. Отсюда, через эту амбразуру, много лет назад очередями бил вражеский пулемет. Макс пытается представить себе, как это – встать в полный рост и идти в атаку на выкашивающее людей скорострельное орудие смерти. Ему жутко даже сейчас, много лет спустя. Это абсолютно иррациональный страх. Как будто в разбитом капонире засели призраки финских пулеметчиков и держат его на прицеле, ждут, когда он подойдет ближе. Чтобы уж наверняка… Не отрывая взгляда от амбразуры, Макс делает еще несколько шагов и едва не натыкается на растущий из земли проржавевший штырь крепления для проволочного заграждения.
Подойдя к ДОТу, Макс видит на железной окантовке пулеметной амбразуры и узкой щели для ведения огня из ручного оружия следы от пуль, похожие на африканские племенные шрамы. Наверняка эту стрельбу вел советский снайпер. Кончиками пальцев Макс трогает шероховатое железо, чувствует на нем вмятины. Потом обходит укрепление и сбоку на блоках, из которых сложен ДОТ, видит короткую полустершуюся надпись. С трудом, но ее можно разобрать. Две буквы и цифра, нанесенные белой краской по трафарету: «Le3». Каждый элемент надписи размером с ладонь. Рядом – размашисто нарисован белый символ. На фоне серого бетона – яркий, как свет приближающихся ночных фар.
Кривоватый замкнутый круг, из которого выходят две параллельные стрелы.
Макс помнит, как узнал значение этого символа от приехавшего к Лодочникам вместе с Тимом Ромахи-Росомахи. Тот рассказывал про секретный хобо-код американских странствующих рабочих времен Великой депрессии. Потомок наскальной живописи пещерных людей. Прадедушка граффити Бэнкси. Многие из хобо были неграмотны, поэтому для выживания пользовались придуманным алфавитом, символы которого были своего рода тэгами: «Есть возможность подзаработать», «Готовься защищаться», «Еда за работу»… Макс думает о том, кто первым изобрел этот примитивный язык? Как ему пришло это в голову?