Скинув рюкзак, Угорь вышел на улицу. Из последних сил отодрал от паллеты несколько тонких досок и занес их в помещение. Ни в одну из комнат, где гулял ветер, он не вернулся, решив остаться в квадратной полутемной прихожей. Здесь хотя бы не было окон. С нечеловеческим усилием он разломал доски пополам и соорудил из них подобие шалаша, внутрь которого напихал подобранные с пола газеты. Чиркнул зажигалкой. Потом, мешком свалившись на пол, сидел и смотрел, как, подрагивая от порывов ветра, нехотя занимается огонь.
От понемногу разгоревшегося костра накатывали волны тепла. Время от времени, как похолодание в середине июля, их перебивал ледяной сквозняк, но это было не страшно. Сняв перчатки и вытянув на весу перед собой руки, Угорь сидел и блаженно жмурился, представляя, как они с Катэ станут лежать на песке диких испанских пляжей, смотреть на по-зимнему неприветливые морские волны и трепаться о ерунде, пока прибой будет пытаться откашляться и взять слово. Он в сотый раз расскажет, как мужественно, не скуля и не ноя, брел через выстуженный лес, чтобы заработать деньги на эту южную зимовку. А потом они выпьют вина и закусят его маринованными маслинами, сладким сочным инжиром и тающим во рту хамоном… Сейчас бы яичницу с салом пожарить. И от чего-нибудь горячительного, от того же пиратского рома он бы не отказался. Но все взятые с собой в качестве припасов багеты, внутрь которых были наложены зелень и тонко нарезанные колбаса и сыр, они съели на втором привале. У Сталинграды в рюкзаке еще оставался термос с остатками улуна, но им ведь не наешься.
А теперь и зуб снова заныл. Постпломбировочная боль, объяснил ему врач.
На секунду стало темнее, будто кто-то загородил свет, потом раздались шаги. Угорь нехотя оторвал взгляд от огня и вопросительно посмотрел на вошедшую в помещение Сталинграду. Попытался прочитать хоть что-нибудь на ее невозмутимом лице.
– Ну как? – поинтересовался он. – То, что надо?
Сталинграда, глядя на огонь, бодро кивнула:
– Знак на крыше есть. И это действительно ДОТ.
– И?..
– Там снега намело с мой рост. Придется откапываться. Твоя помощь понадобится.
– Конечно, – сказал Угорь. Для этого его в общем-то сюда и брали. – Сейчас. Передохну только, немного согреюсь. Ты тоже присаживайся. Только подбрось палок в огонь, раз стоишь…
Пламя затрещало, без особого аппетита пожирая новую порцию дерева, в котором замерзла влага.
– Давай, – сказала Сталинграда, не приближаясь к огню. – Пятнадцать минут – и начинаем. Согреешься, когда будешь копать.
Еще бы он не согрелся. Даже жарко стало, так размахался одной из двух складных саперных лопаток, оказавшихся в рюкзаке Сталинграды. Снег, наметенный под самую крышу ДОТа, плотный, слежавшийся, копался плохо. Попадались заледенелые пласты. Это не снеговика скатать во дворе. Схрючить бы сейчас ту морковку, которая у него вместо носа…
– Уф! – Угорь выдохнул и воткнул лопатку на весь штык. – Перекур!
– Закуривай, – предложила Сталинграда. – А кто не курит, у того перекура нет.
Работая саперной лопаткой рядом, она выкапывала в снегу настоящую траншею. Дышала ровно. Не запыхалась и не вспотела, в отличие от взмокшего как мышь Угря. Он посмотрел на Сталинграду, немного отдышался и снова взялся за лопатку.
Постепенно они закапывались все глубже и глубже. Откидывали снег по краям сужающегося окопа, какую-то часть утаптывали, что-то Сталинграда закидывала наверх. В качестве сдачи метель бросала им на головы горсти снежной крупы. Одно хорошо было в этой траншее – полное безветрие. Особенно если присесть на корточки. Он так и сделал, когда спустя годы каторжной работы они наконец смогли докопаться до железной двери в ДОТ, оказавшейся приоткрытой. Кто-то тут побывал до них?
Сталинграда, оглянувшись на Угря, сказала: «Жди здесь», – и, включив фонарик, протиснулась в дверной проем.
Угорь опустился в снег. Подумал, что в таунхаусе, наверное, не до конца прогорели угли костра. Их еще можно раздуть. Едва прекратив рыть снег, он сразу почувствовал холод и стал замерзать.