Он всю жизнь работал плотником в ЖЭКе, устанавливал жильцам дверные коробки и менял оконные рамы. Некоторые, особо благодарные, давали на чай четвертинку или поллитру. Отец никогда не стеснялся выпивать, хотя делал это по поводам и знал меру, но с развалом Советского Союза начал уходить в запои. Будто вместе с распадом страны, в которой он жил, развалились на куски его ответственность и воля. Пил по неделе. Мать пыталась привести его в чувство, просила и угрожала, он внимал, соглашался, но через пару недель, после какой-нибудь «халтуры», снова уходил «на глубину». Наверное, для того, чтобы ее мужику доставалось меньше, мать стала поддавать вместе с ним. Оказалось, что ей нельзя было пить категорически. Пьяная, она вела себя безобразно. Ругалась с отцом, ругалась с соседями, ругалась с учителями своих детей, ругалась с самими детьми. Макс тогда брал напуганного Тима и уводил к бабушке. Видя творившееся безобразие, за дело взялась Полина Ивановна, для начала поколотив пьяных сына и невестку палкой-«батогом». На месяц или полтора это помогло, но потом наступил Новый год, который родители, не просыхая, праздновали до конца января. Тим, стесняясь соседей, тайком выносил из дома и выкидывал на дальнюю помойку пустые бутылки. Иногда мать с отцом на несколько дней пропадали из дома, и тогда за старшего оставался Макс. В конце концов бабушка, почти ни на что не надеясь, чуть ли не за руки отвела родителей на собрание, как она их назвала, «пробующих алкашей». В смысле, пробующих вылечиться. Что-то вроде анонимных алкоголиков. Там их и подцепил на крючок Кравец.
Сначала бабушка обрадовалась, что родители Тима и Макса перестали пить, взялись за ум, принялись усердно работать и не менее усердно продолжили посещать собрания – только уже не «пробующих алкашей», а те, которые проводил Кравец, вербуя свою паству. «Впереди Война, – говорил он, – и нужны божьи Воины Светлых Дней – мытари, которые знают, что такое страдания». Родители стали приносить домой брошюрки дорогой финской полиграфии, пытались что-то рассказать детям и бабушке. «Из огня да в полымя, – ворчала Полина Ивановна и прогоняла сына. – Иди лучше парням денег на ботинки новые принеси».
Дома семейство продолжало жить впроголодь. Деньги уходили теперь не на водку, а в секту. Полина Ивановна подкармливала внуков, а потом вдруг сказала им: «Живите-ка у меня, пока родители головы обратно на плечи не пристроят. И мне помощь будет. Старая я уже». Тим с Максом подумали-подумали и остались. Забрали вещи из ставшего неродным дома и переселились к бабушке. Мать с отцом даже не пытались их вернуть. Они готовились к грядущей Войне.
Скоро они продали дом. У Кравца были знакомства, позволившие ему в обход законов выписать с продаваемой жилплощади детей. Вырученные деньги родители передали Кравцу, а сами поселились в организованной им коммуне на брошенных бесплодных землях рядом с Роуску. Там и пригодилось то, что отец был плотником, – когда они стали строить и смолить Лодки…
Макс спускается, держась одной рукой за стену. Луч фонарика высвечивает нары, кирпичную печь. Не выпуская телефона, Макс берет по одному кирпичу и откидывает их в сторону. При падении большинство кирпичей крошатся или раскалываются на куски. Вот она, сумка.
Макс хватает ее, испачканную кирпичной пылью, поворачивается и как пробка от шампанского, поскальзываясь на влажных ступенях, выскакивает из ДОТа. Ему кажется, что сейчас стены укрепления сожмутся, сомкнутся над его головой, раздавят вместе с деньгами в этой могиле…
Но ДОТ выпускает его. После глухой концентрированной черноты снаружи не так и темно. Луна, полыхающая трава… Отблески пожара играют на острых скулах Макса, когда он стоит, высматривая дорогу, ведущую в Роуску. Это она?.. Он шагает по сгоревшей траве, оставляя невидимые следы в пепле.
Интересно, нет ли среди Лодочников паники из-за того, что они готовились к совершенно другому, более мокрому, Концу Света?
36. «Микромафия»
Обманчивое мартовское солнце играло бликами на зеркалах проезжающих мимо машин. Пускало зайчиков в глаза Анникки, уютно устроившейся под клетчатым пледом за столиком кафе на Эспланаде. Попивая горячий кофе из большой кружки, девушка жмурилась, дышала прохладным воздухом с залива, разглядывала прохожих и далекие красно-белые трубы парома «Viking Line», до шести вечера, пока не выйдет в море, притворявшегося комфортабельным кусочком финской столицы.